Momento vivere

Если говорить о том, как проходил типичный день в психиатрической клинике, то все начиналось с раннего утра. Расписание не менялось от недели к неделе, поэтому запомнить его и следовать ему не казалось особенно сложным. Опустить голову под холодную проточную воду, смыть с себя утреннее наваждение. Посмотреть в зеркало в общей душевой и попытаться не обращать внимания на парня его возраста с темными пятнами синяков вокруг шеи, после которого все душевые кабинки лишились крючков и полочек для банных принадлежностей. Скинуть ворох одеял и выправить простыню, чтобы застелить постель. Пройти в столовую, чтобы получить очередную порцию не проваренной слипшейся комками каши, и под строгим взглядом медсестры проглотить ее вместе с назначенными лекарствами, стараясь не подавиться. Его жизнь, в общем-то, в последнее время вся сводилась к однообразной рутине, которой Тарталья дышал и питался. С какой-то стороны он был даже благодарен за это, либо лечение шло действительно хорошо и продвигалось огромными скачками, либо болезненный страх всего вокруг настолько с ним слился, что теперь игнорировать происходящее стало очень просто. В любом случае, между завтраком в столовой и групповой терапией у него было свободное время в десять часов, которое сам Тарталья предпочитал проводить на свежем уличном воздухе, гуляя по прилегающей к больнице территории. К осени температура воздуха сильно упала, одеваться приходилось теплее, чтобы совсем не продрогнуть под холодным сильным ветром. Больница возвышалась на холме, выделяясь среди прочих зданий на окраине города, и с небольшой высоты открывался чудесный вид на прибрежье, на штормовое море и аккуратные однотипные домики. А вокруг, почти до самого горизонта, уходящего вдаль, полыхало маковое поле, алое-алое. Цветки в основном распускались летом, но реже бывало, что они выдерживали низкую температуру и горели до первых заморозков. Тарталья вырос в похожем месте, правда, не в таком мрачном и темном, а потому эти пейзажи навевали на него острое чувство ностальгии. Гуляя, он тешил себя мыслями о ждущей его где-то далеко семье, о друзьях, что остались за решетчатым забором клиники и о той жизни, которая была у него раньше. Иногда думал сожалеюще, иногда с тоской. Эти мысли спасали его и от самого себя, и от всего того ужаса, который порождали его фантазии. Сегодня с самого утра все небо заволакивали грубые тучи, а привычный холодный ветер был сильнее обычного, отчего громкий звук бьющегося железного троса со стороны маяка усиливался во много крат. Тарталья закрыл глаза, присаживаясь на одинокую скамейку и размышляя о чем-то своем, сонливом и усталом. Он чувствовал чужой взгляд, направленный на него сквозь окно первого этажа клиники, взгляд этот был таким пристальным и внимательным, что на секунду у парня появилось явное желание развернуться и уставиться на его владельца в ответ, но Тарталья точно знал, кого именно там увидит. Поэтому он продолжал сидеть на месте, собирая с лица развевающиеся рыжие пряди и почесывая перемазанный зеленкой нос. День обещал быть дождливым. *** В каждой психиатрической клинике был свой набор правил, который значительно упрощал жизнь многим пациентам. Первым и основным правилом являлись хорошие отношения с другими пациентами и персоналом самой больницы. Тарталья соблюдал его в той степени, в которой мог усмирить свой наглый и язвительный нрав, но не общался с кем-то настолько близко, чтобы пить из одной кружки или есть вместе. Других пациентов вообще следовало обходить стороной, если процент адекватности падал ниже уровня самого Тартальи. Потому и все то время, что он провел в этом месте, подружиться получилось лишь с парой человек, общение с которыми не доставляло особых проблем. Вторым правилом Тарталья выделил хорошее и примерное поведение, которое вписывала медсестра в журнал наблюдений, и которое играло ему на руку. Чем примернее он себя вел, тем быстрее приближалось его освобождение из этих стен. В конце концов, ни одному человеку не хотелось бы вечность сидеть на закрытой территории, в дни посещений провожая довольных товарищей по несчастью печальными взглядами. Члены его семьи приезжали редко, но они действительно старались ради него, даже невыносимые Скарамучча и Синьора. И третьим правилом, стоящим вверху всего прочего, было не оглядываться, не обращать внимания и в целом делать вид, что всего этого просто не существует. Если тысячу раз сказать себе, что творящегося кошмара нет, это станет правдой. Нет парня в душевой, нет взгляда в окне первого этажа, нет медсестры с пробитой головой, которая все также продолжала стоять в парке и наблюдать за пациентами. Ничего этого нет. Если верить в это изо всех сил, это станет новой реальностью. И даже пресловутые лекарства, которыми его пичкал медперсонал, ему не помогали. Он перескакивал с одних таблеток на другие каждые две недели, и единственное, что в итоге с ним случилось — обострившиеся видения, о которых он предпочитал умалчивать. Делать вид, что все в порядке, было намного проще, чем действительно в порядке быть. А потому он продолжал жить спокойной и статичной жизнью обычного пациента, который ничего не видел и не слышал. И впихивать в себя таблетки, которые ничем ему не помогали. *** Тарталья вошел в просторную комнату так, словно позади в его спину упирался пистолет, и передернулся, сбрасывая с себя это наваждение. Сегодня был вторник, а значит с пяти до шести в этой пустой и холодной комнате должны были проходить групповые занятия с психотерапевтом. Считать себя единственным разумным человеком среди прочих ненормальных не позволяла совесть и сидящий на третьем стуле от входа парень примерно его возраста. За окном было темно и ветрено, казалось, за окном бродили демоны; сегодня целый день шел сильный ливень и подъездные дороги к этому зданию были полностью размыты ледяным потоком, под которым успела вымокнуть рыжая голова. Капли все еще стучали за стеклом, но присаживаясь за соседний от парня стул и думая о бесконечном и бесконечном дожде, Тарталье казалось, что он слышит каждую из них. Словно слух настолько обострился, что те капли не иначе как падали прямо на него, водой заливая уши и дыхательные пути. — Ты снова занимался этим? — тихо и отдаленно он услышал голос брюнета в традиционной китайской одежде, что все так же грациозно продолжал восседать на обычном деревянном стуле — немного подкошенном, на прошлом групповом сеансе Ху Тао раскачивалась на нем и в конце концов упала лицом вниз — словно на настоящем троне. Тарталья не ответил ему и продолжил думать о каплях дождя, холодных и стекающих вниз под воротник его лучшей серой рубашки, потому что думать о них сейчас было куда приемлемее, чем смотреть на парня слева или начинать вести с ним беседу. Люминесцентная лампа под потолком скрипнула и игриво мигнула, показалось, будто вниз с нее посыпались искры и заплясали перед глазами, разъедая тонкий слой шелка и впитываясь в бледную кожу плеч. — Ты снова делал это? — вновь спросил парень, в это раз придвигаясь чуть ближе и пропуская искры сквозь себя, — Ты снова выжигал веснушки, потому что думал, что они канцерогенные? И Тарталья опять смолчал, старался не косить глазами в сторону чужого симпатичного лица, потому что знал — если дать галлюцинациям имя и начать с ними говорить, вновь могут закрыть и начать вводить препараты внутривенно, а этого очень сильно не хотелось. Не тогда, когда его наконец-то начало отпускать. Конечно, к учебе он вернуться пока что не мог, но того, что он вновь мог украдкой курить, пока врачи не видят, было вполне достаточно, хотя это и не утешало его тоски по своей семье в четырех стенах психиатрической палаты. Парень тем временем и не думал отодвигаться в свою сторону и принимать всю ту же благочестивую позу, он перенес вес тела на руки и разглядывал его лицо почти вплотную, Тарталье даже казалось, что щекой он ловил его дыхание — горячее и прерывистое, от которого обмазанные зеленкой щеки немного зарделись и защипали. — Не делай так больше, они у тебя очень красивые, — сказал он перед тем, как вернуться на свое место, будто предчувствуя, что скоро кто-то сюда войдет. В помещение в скором времени и правда вошла врач, она поправила роговую оправу очков и присела на стул посередине импровизированного круга: — Тарталья, Чжун Ли, здравствуйте… Далее женщина продолжила говорить, но что ее голос, что голос парня рядом были слишком тихими и абсолютно затухающими к концу фразы, Тарталья, чья голова устало накренилась, перестал следить за ходом их беседы практически сразу, он прикрыл глаза челкой, нахохлившись, словно воробей и в грозовой темноте начал слушать мурлычущий голос Чжун Ли. Правда, открыв их вновь спустя пару секунд, ни Чжун Ли, ни врача не обнаружил, в помещении по прежнему все было тихо и одиноко. За окном царила кромешная темень. *** Тарталья ненавидел учебу — она ему плохо давалась, он не добивался желаемых результатов в тех областях, где хотел быть лучшим, учителя относились к нему с предрассудками — в общем, средняя и старшая школы казались ему настоящим адом, и этот ад не окончился даже тогда, когда его положили в клинику. Вечерняя школа была даже хуже обычной — он занимался тогда, когда солнце начинало медленно скрываться за горизонтом, зимой наблюдать за этим было особенно невыносимо — темнеть начинало рано, а бездонные окна после пугали своей засасывающей чернотой. Хуже было бы, варись он в этом совершенно один, однако вместе с ним в кабинете всегда сидел Кэйа, отстраненный и бинтованный. К нему можно было быстро привыкнуть и в его существовании сомневаться не приходилось. Кэйа щипался, будил его тычками, и пихал тогда, когда Тарталья особенно сильно отвлекался на складывающего оригами Чжун Ли. Кэйе Альбериху было шестнадцать и недавно он едва не покончил с собой, парень попал в клинику с тяжелой депрессией и лежал там чуть дольше самого Тартальи. В любом случае, кто же знал, что ряд незначительных жизненных ситуаций может привести к потенциальной смерти. Тарталье не было дела до того, у кого что болело в области души или сознания, но Кэйю было по-настоящему жаль. Может быть, потому что за короткий осенний месяц они успели неплохо сдружиться, перекидываясь записками на задних рядах класса — в такой рассадке не было никакого смысла, вся остальная часть кабинета пустовала, поэтому расстояние между ними и учителем возрастало с каждой новой учебной неделей. Сегодня был один из тех дней, когда наблюдать за скользящим по доске мелом или нежно разглаживающим бумагу Чжун Ли становилось особенно скучно — на последнего Тарталья до сих пор сердился. Одна из его самых надоедливых фантазий превращала весь мир вокруг него в театр абсурда, из-за него морило в сон днем и будоражило ночью. Почему-то именно в вечернее время взгляд Чжун Ли чувствовался особенно остро, днем он практически ничего не говорил, а если и говорил — это были короткие замечания или комплименты, на которые из раза в раз становилось все сложнее не обращать внимания. Чжун Ли был хорошей фантазией, но если Тарталья хотел увидеть Тевкра, эти фантазии пора было прекращать. Иногда в жизни необходимо было правильно расставлять приоритеты. Учебник по биологии лежал посередине стола и был открыт на странице с главой о сердце и кровеносных сосудах. Вслушиваясь в спокойный голос учителя и внимательно разглядывая картинку с изображением на плотной бумаге, Тарталья совсем пропустил момент, когда картинка расплылась перед глазами и стала реально-осязаемой. Сердце, огромное, алое, быстро билось в такт сердцу самого парня, оно лежало там, прямо на столе, оставляя на лакированной поверхности липкое кровавое пятно. Тук-тук, тук-тук. Бесполезное и теплое, сердце отстукивало секунды его жизни, оно завораживало своей беззащитностью. Тук-тук. Ритм сердца стал замедляться, сосредоточенный на нем парень задержал дыхание, разглядывая кровеносный орган так пристально, что совершенно перестал и двигаться, и моргать. Тук. Чжун Ли рядом незаметной тенью встал из-за стола, чтобы закрыть учебник, а Кэйа вновь ткнул его ручкой — отвлекшись на колющую боль, Тарталья недовольно вскрикнул. Учитель не обратил на это ни малейшего внимания, продолжая монотонное вещание. А повернув голову обратно, Тарталья заметил, как бьющийся орган пропал, словно его там и не было. Солнце, блеснув лучами в последний раз, скрылось в тяжелых свинцовых тучах. В кабинете вновь наступила непрерывная тишина. Слева все еще сидел пишущий в тетради Кэйа, справа — собирающий бумажный зоопарк Чжун Ли, заканчивающий очередного журавля. Внезапно Тарталья ощутил себя одиноким и потерянным. *** Также помимо учебы Тарталья ненавидел ночь, потому что если он засыпал ночью, сны ему снились до ужаса кривые и яркие, чересчур запоминающиеся. А если парень вовремя не засыпал, стены начинали давить на него с такой силой, что вызывали большую панику. Казалось, в ночи ему вечно кто-то что-то шептал, постоянно следил из темных углов, и на панику во взгляде отвечал тихим хриплым смехом. Порой ночи становились особенно невыносимыми. Соседей по палате у него не было, однако у решеточного окна стояла еще одна пустая кровать, иногда, оборачиваясь к ней лицом, парень видел восседающего на постели Чжун Ли, хорошо было, если он занимался чем-то статичным и спокойным, это отвлекало и от кренящихся стен, и от непонятного нестройного шепота. Сегодня ночью он видел самый кошмарный сон, который напоминал ему о том, как он вообще оказался в этом месте, и с чего началась череда жизненных событий. В новом году обучения Тарталья был переведенным учеником, его родители приняли решение переехать из старого города в новый, что находился дальше от моря. Местность была спокойной, вокруг его дома расстилались бесконечные поля ржи, ближе в горизонту становящиеся неровными волнами холмов. Это было тихое место рядом с небольшой, но известной винокурней, детей-ровесников там было немного, а потому и классы в школе часто были полупустыми. Тарталья был тихим и обособленным ребенком, ему нравилось проводить время наедине с собой или со старшими братьями, нравилось помогать матери по дому или по пятам следовать за уходящим на работу отцом. И удивительным образом ему понравилось дружить с соседскими детьми, участвовать в их вечных непрерывных баталиях, играть зимой в снежки и ходить на рыбалку. Его жизнь казалась цепочкой счастливых дней, бесконечных, как огромные, исчезающие за горизонтом поля. Но, как и в любой компании, среди них были особенно жестокие ребята, которые подначивали всех остальных воровать соседские яблоки, дергать за хвосты бедных котов и… Устраивать коллективную травлю, доводя других детей до слез. Одной из жертв чужой жестокости была маленькая и тонкая девочка, которая покачивалась, как колокольчик на ветру, и обладала удивительно плохой памятью. Она была добра ко всему миру, мягка к бедным шуганным котам и немного плаксива, из-за чего некоторые дети иногда порывались ответить ей чем-нибудь жестоким. К той девчонке Тарталья относился с безразличием, закрытый по природе, он одновременно и понимал ее и недолюбливал, в общем и целом не показывая это ни делами, ни словами. Они были сами по себе, она тоже, они играли все вместе, она иногда присоединялась, это были обычные склоки, причины которых прятались в тайнах Мадридского двора. Пока однажды кто-то из той своры детей не предложил немного над ней поиздеваться. Едва ли был тот, кто на полном серьезе желал того, что произошло в дальнейшем, но сквозь быструю череду событий никто и не задумался ни о последствиях их поступка, ни о чужих чувствах. Немного смухлевав в игре, они единогласно решили сделать ее водой, под вечер разбежавшись по домам и оставив девочку одиноко бродить в полях ржи, а на следующее утро, прямо в преддверии страшной грозы, ее тело, холодное и бледное, нашли родители. Кажется, один из детей — Дилюк Рангвиндр, сын владельца винокурни — упал в обморок от ужаса, увидев тело, которое нес на руках отец девочки, прижимая к себе. Сам Тарталья еще много раз приходил к полям, смотрел на то, как дрожат колосья, как пробегает по ним ветер, пригибая к земле, смотрел, и видел где-то в дали тот самый тонкий силуэт, трепещущееся на ветру платье и грустные-грустные глаза. В такие ночи он просыпался особенно болезненно, глаза застилали слезы. Он испытывал постоянный страх, и рушащиеся стены не казались ему такими пугающими, как бледные глаза, подернутые дымкой. Он вспоминал и похоронную процессию, и то, как пусто было на кладбище рядом с этой могилой, и как он таскал ей нарванных колокольчиков и бесконечно извинялся. И то, как его наяву начали преследовать мертвые — его собственные галлюцинации, от которых никак нельзя было избавиться. Вскоре его семья вновь переехала, он оставил за своей спиной все, но не ту смерть. Скрип. Тарталья, вспоминая о детстве и потерявшись в собственной боли, явно услышал скрип двери, которая располагалась чуть поодаль от его постели. Свет из окна падающий прямо на нее, рисующий в ночи причудливый узор из тени плетеных решеток, смазался, проезжаясь по деревянной поверхности. Тарталья встрепенулся, приглушенный свет коридора не мог ясно показать черты лица человека, а от того фигура в проеме становилась более зловещей и страшной. Дверь скрипнула сильнее и человек, стоящий за ней, зашептал громче и раздраженнее, будто пытаясь поторопить Тарталью. — Эй, ты меня слышишь вообще? Знаешь, как тяжело было не попасться? Идем! Выдохнув и успокоившись, парень взглянул на недовольного Кэйю, босыми ногами стоящего прямо на холодном кафельном полу. Кэйа взглянул на такого же недовольного и уставшего Тарталью и они, не сговариваясь, синхронно хмыкнули. — Что ты тут делаешь посреди ночи? — задал вполне резонный вопрос владелец палаты, не торопясь вставать с постели. — Нам срочно нужно вырыть могилу, — было ему ответом. Тишина наступила такая, что слышен был даже треск люминесцентных ламп в коридоре. *** Палата для людей, страдающих депрессией, не имела на окнах решеток, вид из нее выходил прямо на задний двор, и они бы обязательно попались, если бы не ночная темнота и сломанный уличный фонарь. Некоторое количество времени Кэйа потратил, впопыхах смотря на Ютюбе видео о том, как вскрывать замки, чтобы отворить деревянную раму второй заколкой Ху Тао. Одну они уже сломали, попытавшись в первый раз. Кэйа выпрыгнул первым, цепляясь руками за подоконник и на глаз примеривая удачное место. Он потянулся к несчастной мертвой крысе, которую за хвост держала Ху Тао, и забрал животное себе, отходя в сторону. Тарталья, не раздумывая, повторил маневр, следом протягивая руки низкой девушке, и подхватывая ее немалую тушку. Все началось именно с нее. Палаты Ху Тао и Кэйи были на разных этажах клиники, но это не мешало последней откопать посреди ночи мертвое хвостатое и прокрасться в чужую палату с небольшой просьбой. По воле судьбы, Кэйа, не желающий, видимо, оставаться один на один с дохлой крысой и счастливой Ху Тао, выцепил Тарталью в качестве группы поддержки. …А вслед за парнем увязался Чжун Ли. Тот стоял рядом с ним, пока сам Тарталья был в тени комнаты, и оказался рядом, когда тот спрыгнул на землю и обернулся. На улице были камеры, их не могло там не быть, поэтому, прижавшись к стене клиники и немного пригнувшись, они следовали по пути заядлых курильщиков, которые втайне от врачей иногда вставали на слепое пятно видеонаблюдения и затягивались переданными семьей сигаретами. Более-менее удачный, по мнению Ху Тао, куст, нашелся только спустя четверть часа, и они с Кэей буквально выдохнули от облегчения. Могилку вырыли там же, труп крысы расположился под раскидистым можжевельником, и она, ушедшая с миром, пробила девушку на слезы. Ночь была особенно холодной, поэтому, пока Ху Тао плакала и плотнее куталась в цветастое покрывало с кровати, Тарталья пытался согреть свои руки. — Я присмотрю за ней и помогу забраться на балкон, а вы идите, — сказал спустя еще четверть часа Кэйа, явно жалея продрогшего Тарталью, — Спокойной ночи. — Что ты сказал? — щеки с веснушками побелели, когда парень обернулся на попрощавшегося Кэйю. — Я сказал — спокойной ночи, идиот. Не потеряйся по дороге до палаты.