Momento vivere

После пробуждения грань яви и реальности не стёрлась до конца, поэтому Тарталья, чья голова все еще касалась подушки, не мог понять, спит ли он, или сон давно закончился, уступая место новому дню. Молодой человек проснулся в пустой комнате, глазами осматривая тинный полумрак, стараясь думать о чем-то отстраненном, - кажется, сегодня был вторник. Вокруг все рябило зеленым, за окном постукивал дождь, в правом верхнем от кровати углу побелка потемнела и поплыла – вода просачивалась даже сквозь стены. И запах был соответствующим – сильно ощущалась спертость комнатного воздуха и застоявшаяся болотная гниль. Вставать абсолютно не хотелось – осень забирала последние крохи тепла, а потому тело, разморенное жаром одеяла, активно сопротивлялось утреннему пробуждению. Оно отрывалось от постели совершенно неохотно, с натяжкой, но приподнимая себя на локтях, Тарталья сбивался со счета времени. Казалось, только-только он усадил себя на кровать, и вот опять лишь моргнул, и словно упустил час утренней безнадеги – спина уже упиралась в высокую деревянную спинку стула, а ноги студил холодный пол столовой. Перед ним опустилась большая тарелка каши, рядом в мерном стаканчике – горка цветных ядрено-ярких таблеток. - Тебе придется съесть все это, - произнесла медсестра, стоящая в стороне и наблюдающая за пациентами, - сначала синие капсулы, после завтрака все остальные. Тарталья разозлился, потому что эта женщина работала в больнице всего неделю, а он пил эти таблетки несколько месяцев, и без нее прекрасно знал, что обязательно к приему, а что обязательно, но он скорее зашьет себе рот, чем выпьет. Раздражал сам факт того, что ему указывали пить лекарства, хотя он не глядел на них сквозь прозрачность пластмассы, воротя нос так, будто маленькому ребенку вместо сладких витаминок насыпали цветные шарики рыбьего жира. Неожиданный приступ злости быстро сошел на нет, парень решил списать это на утреннее недовольство всем миром и людьми в нем в особенности, и просто съесть ложку каши. Проглотив таблетки на сухую и схватив столовый прибор, он зачерпнул еду, - та странно хлюпнула, и, кажется, зашевелилась. Непривычно было наблюдать за тем, как твоя еда уползает с твоей же ложки, но та снова хлюпнула и свалилась обратно в тарелку, едва заметно булькая. Ложка была вновь набрана, молодой человек преподнёс ее ближе к уровню глаз, но, не заметив ничего необычного, сунул в рот. Жевалось плохо и вязко ровно до того момента, пока каша не начала шевелится вновь, в этот раз уже во рту, щекоча язык и внутреннюю сторону щек. Глаза Тартальи заслезились, когда он выплюнул кашу обратно на тарелку и поднос, глядя на то, как в липкой жиже шевелились обрубки пережеванных червей. Язык все еще щекотало фантомными ощущениями, горло щипало – хотелось взвыть от мерзости представшей перед ним картины. Парень отшвырнул от себя тарелку так, что та полетела со стола и разбилась о кафельную плитку, выпачкав в содержимом раннего завтрака весь пол и обувь той самой медсестры. Но никто будто бы не обратил внимания. Женщина глядела совершенно в другую сторону, его несчастные соседи по столу все также продолжали есть свои порции, а полупустой стаканчик с таблетками жалобно и одиноко стоял с края, будто дожидаясь такой же участи, которая постигла кишащую червями кашу. Из-под осколков разбитой тарелки все продолжали выползать черви – длинные и розовые – дождевые. Парень прикрыл рот рукой, чувствуя, как недавно съеденные таблетки лезут обратно, задерживаясь где-то в глотке. Нужно было что-то проглотить вместо каши, чтобы прожевать, после допивая остальную часть лекарств и исчезая из столовой. К мутной жидкости в стакане он прикасаться побоялся, сквозь мутное дно не было видно ни содержимого напитка, ни возможно оставшейся части червей. Парень оглянулся вокруг себя - в малом кругу пациентов, предпочитающих немного более ранние подъемы, не было ни Ху Тао, ни Кэйи, ни даже Чжун Ли, который в обычное время следовал за ним неотступной тенью. Услужливая медсестра подвинула к нему ближе кусок хлеба, парень ухватился за него, как за последнюю надежду и нервно раскрошил на части, чтобы проверить на наличие червей ржаной кусок, а после жадно запихал его в рот, запивая водой прямо из стоящего в центре графина и шлифуя это сверху горчащими лекарствами. Хотелось, чтобы его стошнило, помутневший разум требовал выплюнуть и сухой кусок хлеба, и противные таблетки, и , желательно, все прочие внутренние органы. Но желание покинуть это место было явно сильнее, а потому парень отодвинул скрипящий стул и прошел мимо медперсонала и горы осколков на полу. «Действительно, а не сошел ли я с ума?» - думал он, прислоняясь бедром к широкому окну, - «Может быть стоит рассказать доктору? Он пропишет мне новый курс таблеток….» - а потом одергивал себя от подобного. Он уже это проходил. Причем проходил не раз. Ничего не менялось, хорошо, если не становилось только хуже. Таблетки либо все ухудшали, приносили головные боли и вечную тошноту, либо возвращали его в исходное состояние, в котором галлюцинации виделись особенно часто. Он активно убеждал себя: в этот раз все нормально, в этот раз – тебе просто показалось, всего лишь игра воображения, разнервничался, не до конца проснулся, - но успокоиться не получалось. Дышать становилось все труднее, тело пробил легкий озноб, и парень отлип от подоконника, уходя вглубь коридора, отдаляясь все дальше и дальше от молчаливой столовой. Пустоты коридоров выглядели пугающе узкими, свет из широких окон был холодным и удушающим, поэтому в конце концов Тарталья прекратил смотреть на дождливые пейзажи и перевел взгляд на стену, вдоль которой висели плакаты, нарисованные маленькими пациентами, или общие предписания врачей. Непрерывная череда неброских заголовков сменилась расклеенными листовками, парень даже не сразу пригляделся, а когда стал вчитываться – замер на месте. На небольших распечатанных листах мрачным принтерным пятном отражался чужой портрет – карие глаза, длинные волосы, собранный хвост на затылке, и спокойное лицо – на него глядел Чжун Ли, с подписью внизу, гласившей о пропаже. Тарталья отшатнулся от стены, врезаясь в стекольную раму и лопатками ощущая, как железная ручка впивается ему в кожу и облупленной краской оставляет на одежде белую полосу. Голова закружилась, а дыхание сперло, молодой человек почувствовал, как подрагивают пальцы и сжимает горло железными тисками, все пугало, весь мир пугал, даже собственная голова. Это все обман? Чья-то шутка? Все это ему лишь привиделось, плод его больной фантазии? Но сколько бы он не тер глаза и не хватался пальцами за свою тонкую шею в попытках выцепить для себя глоток свежего воздуха, у него ничего не получалось. Тарталья бросился бежать вперед по коридору, периодически влетая то в одну, то в другую стену и ища взглядом дверь в собственную комнату; коридор менялся, одно время напоминая до странного путанный лабиринт, в другое же становясь невероятно длинным и вытянутым, словно с каждым шагом стена ускользала все дальше и дальше. Было душно и невероятно несло гнилью, Тарталья ощутил, как, закрыв глаза, прибился к концу коридора, цепляя ногой железную скамейку, до больного сильно ударяясь о нее бедром. Ему казалось, - еще секунда, - и он просто задохнется, раздерет горло ногтями… - Тихо, слушай меня, - приказал ему голос над ухом, когда тело приобняли теплые крепкие руки, чтобы удержать его от очередного падения или удара. - У тебя паническая атака, мне нужно тебе помочь, если ты не успокоишься сейчас, у нас ничего не выйдет. Открой глаза и найди объект фокуса, - все тем же тоном потребовал голос, и Тарталья, приоткрыв веки, смог наконец-то поймать глазами чужой взгляд и уставился прямо на чужую золотую радужку, в которой было его собственное отражение, - Отлично, смотри мне в глаза и попытайся описать для себя детали. «Золото, так блестит, словно реальный жидкий метал. Зрачок сужен, белок правого глаза немного покраснел из-за лопнувших капилляров. Ресницы черные и длинные, как у какой-нибудь девчонки.» - Тарталья так внимательно изучал чужие глаза, что совсем пропустил тот момент, когда их хозяин немного сдвинулся в пространстве и усадил их обоих на скамейку, продолжая поддерживать чужое тело. - А теперь начни глубоко дышать, смотри на меня и дыши, давай. Вдо-ох, вы-ыдох, ну давай же, повторяй за мной. И Тарталья повторил. Он старался глубже вдыхать ртом и выдыхать через нос, чтобы вобрать в себя как можно больше воздуха, словно это было единственным способом его спасения. - Ты хорошо справляешься. Тебе стало немного получше? Тарталья заторможено кивнул, продолжая глядеть на парня перед собой скорее из-за окружающей его заворожённой прострации, чем из реальной необходимости. - Так ты все-таки настоящий, - единственное, на что хватило его сил. - С утра был еще да, - усмехнулся Чжун Ли, одной рукой прижимая его к себе, а другой тихонько поглаживая по волосам. Тарталья много чего хотел ему сказать. И о том, какой он идиот, и о том, почему не мог рассказать о своем присутствии в этом мире сразу. А потом вдруг посмотрел на ситуацию со стороны, и понял, что идиотом на самом деле был он. Вот что-что, а претензий по поводу чьего-то существования юноша еще не предъявлял, и, хотелось бы верить, не стал бы и в дальнейшем. - Спа…сибо… Они просидели так еще некоторое время, пока приступы удушья не прекратились окончательно, а сердце перестало стучать в груди с такой яростью, после чего Чжун Ли убрал от него свои руки и одернул края одежд, приводя их в порядок. - Ты раньше никогда не касался меня, - сказал Тарталья, также слегка приглаживая свою кофту. - А должен был? Как же личные границы? Был ли вообще повод? Сейчас он по крайне мере действительно появился. Тарталья промолчал, откидываясь спиной назад, на холодную стену и наконец-то оглядывая пространство вокруг себя. Коридоры действительно были тихими и одинокими, это было крыло психиатрической клиники, в которое он ранее никогда не ходил – в этом попросту не было надобности. Вопрос был лишь в том, что здесь забыл сам Чжун Ли в такой час. И, словно прочитав его мысли, юноша ответил: - Тут кабинет моего лечащего врача, я вышел с приема ровно в тот момент, когда услышал, как ты буянишь в коридоре, смещая скамейки с их положенных мест. - … Я не специально. - Верю. Но чего ты так сильно испугался? – вопросительно склонил голову на бок Чжун Ли. Прежде, чем ответить ему, парень тщательно обдумал свои слова, а после выложил как на духу и ситуацию, произошедшую за завтраком, и то, как его напугали плакаты о пропаже самого юноши, которые будто въелись на подкорку мозга вместе со скорбным выражением лица собеседника на них. Что самое странное, сам Чжун Ли не выглядел ни удивленным, ни злым, он скорее действительно заинтересовался, будто говорили они не о чужих проблемах с головой, а от том, что сегодня с утра предсказала ему кофейная гуща в чашке. - Надо было тебя предупредить с утра, извини, - почему-то после слов Тартальи его вынужденный слушатель стал немного уставшим и печальным, - Ху Тао с утра притащила с улицы дождевых червей и, помогая поварам на раздаче, подложила их в еду. Ей уже сделали выговор, но, кажется, не смогли заменить все тарелки с едой. Остается надеяться, что больше такая радость никому не попалась. А что касается плакатов… Тарталья, - когда Чжун Ли обратился к нему по имени так мягко, тело затрясла легкая приятная дрожь, - Тут в коридорах нет никаких плакатов. Вообще никаких, понимаешь? Тарталья бы обиделся, что последнее звучало так, словно парень обращайся к нему как к душевнобольному, если бы он действительно не был душевнобольным. - Но… Но я действительно их видел… - Я тебе верю, - твердо ответили ему. Голубые глаза удивленно выглянули из-под челки, уставившись пристально в чужие золотые, будто ища в словах подвох. - Я думаю, мы можем поговорить об этом чуть позже, сейчас, если верить часам, нам уже пора собираться на групповую терапию. Ну, если тебе, конечно, стало лучше и нам не стоит повременить. Они поднялись со скамейки и медленно побрели в сторону лестничного прохода, сохраняя между собой уютную тишину и жалкие десять сантиметров. *** Два крыла больницы являлись прямыми отражениями друг друга, так что с другой стороны клиники их ждал такой же длинный и такой же светлый коридор, в котором, однако, было шумно. Каких только психов не собиралось в этом месте – некоторые кабинеты были плотно закрыты, другие даже зарешечены, некоторые, вроде того, в котором занимались Чжун Ли и Тарталья, и вовсе практически всегда открывались настежь, впуская в помещение потоки свежего воздуха. Дойти до него парни правда не успели, на подходе к нужной двери их перехватила девушка в странной мешковатой одежде, с возбужденными глазами утягивая внутрь небольшой комнаты, плотно завешанной шторами. Внутри сидела, рассевшись по местам, такая же группа людей, яростно что-то обсуждающая, а при появлении новых лиц вспыхнувшая, как подбрасываемые в пламя поленья. - Восславьте ее! – закричал один из парней помладше, вскидывая в воздух руки и припадая на колени перед явной пустотой в середине помещения. Несколько ребят вторили ему, полностью повторяя за действиями молодого человека и точно также пресмыкаясь перед чем-то неизведанным и явно вводящим их в трепет. Тарталья одернул руку из крепкой хватки холодных девичьих пальцев и отшатнулся в сторону, наблюдая за непонятный ритуалом поклонения, который все длился и длился нескончаемыми непрерывными молитвами. Казалось, он враз упал через пробитое дно пропасти, потому что даже ему, запертому один на один со своими головными проблемами данная ситуация казалась по меньшей мере абсурдом. - Вы… культисты, что ли?... - Сумасшествие, если считать его даром небес, это тот канал, по которому мы получаем благословение! – вскинулся один из них, уставившись на Тарталью так, словно тот поставил его веру под сомнение. - Не обращай на него внимания, - снова заговорила девушка рядом, довольным взглядом охватывая всю фигуру новоприбывшего и вновь протягивая свои руки к его ладоням, чтобы в этот раз схватить их покрепче и точно не упустить, - Лучше присоединяйся к нам, пока она милостива и добра, мы поможем прогнать все твои дурные кошмары и наяву, и во сне, - глаза ее горели двумя безумными угольками, да и в целом сбивчивая тихая речь не внушала доверия. - Кажется, нам уже пора, - устало выдохнул Чжун Ли, стискивая край рубашки Тартальи, и на буксире двинулся с ним к выходу, около двери сталкиваясь с лечащим врачом в строгой роговой оправе, которая, видимо, по врачебному своему профессионализму уже привыкла к выходкам своих пациентов и больше не удивлялась ни странным поклонениям неведомому, ни тому, что на их терапию те пытались заманить кого-то еще. В конце концов, пройдя еще несколько метров дальше, они зашли уже в собственный кабинет, располагаясь на соседних стульях и ожидая прихода доктора. Ху Тао с удобством устроилась напротив, поджимая под себя ноги и принимая, наверное, самую кривую и неустойчивую позу на свете. Мысленно Тарталья сделал заметку не садиться на очередной расшатанный ею стул, и наконец-то полностью расслабился, слегка сопрягаясь бедром и плечом с Чжун Ли. Из развлечений на ближайшие десять минут было только рассмотрение скучно-серых пейзажей за окном. Казалось, весь мир за пределами клиники окунулся в сепия-фильтр, тени под облаками словно очертились грифельным карандашом, становясь все глубже и зловещее, где-то вдали практически весь небосвод расчертила раздвоенная молния, своими светлыми корнями прячась за тучами, а после эхом прокатился раскат грома. Воздух после утренней грозы был все еще разряженным, дышалось немного легче. Обернувшись на всех остальных людей, присутствующих комнате, Тарталья удивился, увидев вместо предыдущего врача совершенно другого; на него взирал мужчина почтенных лет с гладкой седой бородой, будто ожидал, когда же парень подключится к всеобщему обсуждению. Но где же та женщина, с которой в прошлый раз болтал Чжун Ли, которая каждый раз мило тянула на языке имя «Тарталья» и вяло улыбалась уставшими глазами? - Кто вы? – задал он вопрос мужчине, рассматривая его белый выглаженный халат. Доктор не обратил на его слова ни малейшего внимания, словно слышал этот вопрос уже далеко не в первый раз, а после наконец-то озвучил планы на ближайшие полтора часа. Чжун Ли тоже не обратил на вопрос внимания, сложив пальцы в замок и неотрывно глядя на сцепленные руки, сливаясь со стулом и думая о чем-то своем. Молния за спиной Тартальи вновь перерубила небо пополам, а следом за ней затряслись окна из-за оглушительного грома. По спине юноши пробежали мурашки, ему показалось, что где-то там, за открытой дверью, в пределах больничных коридоров, за ним кто-то наблюдает. Смотрит неотрывно, бегает взглядом от рук до рыжих волос и пытается разглядеть нечто живое и горячее, что бьется в его груди. Наваждение не прошло ни через минуту, ни через десять. Кто-то смотрел на него и от этого взгляда его липкими нитями окутывал страх.