Мафиози

      Вторая стадия Игр закончилась так же внезапно, как и началась. Город-Призрак погрузился в глубокие сумерки, скрывая в своих руинах изломанные тела тех, кто не прошел испытание. Команда Мугивары вернулась на «Санни», окутанная тяжелым, липким молчанием.       Никто не хотел говорить. Испытания Роджера были не просто полосой препятствий — они были хирургическим вскрытием души.       Луффи лежал в своей каюте, закинув руки за голову. Взгляд его был прикован к трещине на потолке, но мысли витали в темных коридорах тюрьмы, где он только что был. Тело ныло от бесконечных прыжков над ядовитыми змеями и уворотов от струй жидкого пламени. Его физическая форма была на пике, но разум буксовал, снова и снова прокручивая слова Шанкса.       Ретроспектива       — Она птица высокого полета, Луффи, — Шанкс стоял в тени, пуская кольца дыма. — Ты запер её в золотую клетку, надеясь, что она привыкнет к блеску прутьев. Но такая, как Нами, скорее разобьется о стекло, чем позволит тебе подрезать ей крылья. Если она заговорит — правила омерты потребуют её смерти. Ты готов нажать на курок?       — Мне плевать на неё, — отрезал Луффи, и его голос в пустой камере прозвучал фальшиво даже для него самого.       — Кого ты сейчас пытаешься обмануть, пацан? — Шанкс усмехнулся, гася сигарету о каменную стену. — Ты либо сделаешь её частью Семьи, навсегда запачкав её руки кровью, либо потеряешь. Третьего не дано.       Конец ретроспективы       Стук в дверь был тихим, почти вкрадчивым.       — Входи, — бросил Луффи, даже не шелохнувшись.       Робин вошла бесшумно. Она только что из душа; влажные темные волосы рассыпались по плечам, а тяжелый шелковый халат едва прикрывал её тело. Она не надела под него ничего — ни белья, ни брони, которую носила каждый день. В свете единственной лампы она выглядела как ожившая статуя из черного мрамора.       — Нам нужно поговорить, Луффи, — её голос был низким, вибрирующим от напряжения.       Луффи медленно повернул голову. Он видел её насквозь. Видел преданность, видел страх и ту самую безнадежную любовь, которую она прятала годами.       — Ты… ты правда любишь её? — вопрос сорвался с её губ прежде, чем она успела его остановить. — Ты разрушишь всё ради этой рыжей девчонки?       Луффи не ответил словами. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное и опасное — не ярость, а скорее холодное, безжалостное раздражение. Он резко поднялся, и в его движениях была грация хищника, почуявшего добычу. Одним рывком он притянул Робин к себе. Его поцелуй не был нежным — это был способ заглушить вопросы, способ выплеснуть накопившуюся ярость и напряжение после Игр. Это был укус, а не ласка.       Его руки были быстрыми и безжалостными. Он не стал расстёгивать её халат — просто рванул за пояс, и тонкий шёлк соскользнул с её плеч, упав на пол бесшумным призраком. Робин вздрогнула от внезапного холода и ещё больше — от огня в его прикосновениях. Но она не сопротивлялась. Она никогда не сопротивлялась ему.       Он толкнул её на край широкого стола, заваленного картами и отчётами. Бумаги посыпались на пол. Луффи даже не взглянул на них. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя на бледной коже красные отметины. Не было прелюдии, не было подготовки — только грубая, насущная потребность. Он вошёл в неё одним резким, глубоким движением, от которого у неё перехватило дыхание. Боль была острой и мгновенной, но Робин лишь глубже впилась пальцами в край стола, стиснув зубы. Она приняла бы от него всё. Даже это.       Луффи двигался. Его ритм был жёстким, механическим, лишённым той дикой, всепоглощающей страсти, которую она подсознательно надеялась увидеть — или хотя бы почувствовать на себе. Каждый толчок был глубоким, почти безжалостным, но в его глазах, пристально смотрящих куда-то поверх её плеча, не было огня. Была только пустота и сосредоточенная, мрачная решимость что-то изгнать, стереть, забыть. Он использовал её тело, как используют тренажёр — для разрядки, для усталости, для того, чтобы заглушить голоса в голове. Голос Нами.       Робин знала это. Знание жгло её изнутри острее, чем любая физическая боль. Она обвила его ногами, пытаясь притянуть ближе, пытаясь найти в этом хоть каплю близости, хоть проблеск того Луффи, который когда-то спас её жизнь и дал ей дом. Но он оставался недосягаемым. Его губы скользнули по её шее, по ключице, но это не были поцелуи. Это были метки, сделанные в забытьи. Его дыхание было горячим и прерывистым у её уха, но он не произносил её имени. Всё её существо, каждый нерв, был настроен на него, но он был где-то далеко, в плену у другой женщины.       Она закусила губу до крови, чтобы не издать ни звука — ни стона боли, ни рыдания отчаяния. Слёзы, предательские и горячие, текли по её вискам и растворялись в тёмных волосах, раскинутых на картах морских течений. Она чувствовала нарастающее внутри напряжение, отклик собственного тела на его механические движения, и ненавидела себя за эту слабость. Её оргазм, когда он наступил, был тихим, внутренним содроганием, больше похожим на судорогу, чем на освобождение. В нём не было катарсиса, только горькое осознание собственной ничтожности в этой схеме.       Луффи, почувствовав спазмы её тела, лишь ускорился, его движения стали ещё более резкими, почти яростными, будто он, наконец, приближался к своей цели — не к наслаждению, а к забвению. С низким, хриплым стоном, больше похожим на стон усталости, чем на крик страсти, он достиг пика, глубоко в неё, и замер, всем весом опираясь на неё, на стол.       В наступившей тишине было слышно только их тяжёлое, неровное дыхание. Воздух пахло потом, сексом и несбывшимися надеждами.       Затем Луффи отстранился. Он сделал это резко, почти отталкивающе, как будто внезапно осознав, где находится и с кем. Он даже не взглянул на неё, на её заплаканное лицо, на синяки, уже проступающие на её бёдрах. Он просто отвернулся, прошёл к койке и рухнул на неё лицом вниз. Через несколько секунд его дыхание стало ровным и тяжёлым — беспамятный, победоносный слонопотамский сон, в который он всегда погружался после битвы.       Робин медленно сползла со стола. Её ноги дрожали. Она подняла с пола свой халат и накинула его на плечи, но тепло не приходило. Она стояла, глядя на его спящую спину, на мощные мышцы, расслабленные теперь в беспамятстве. Он доверял ей свою жизнь в бою, свои тайны, своё прошлое. Он доверял ей своё спящее, беззащитное тело. Но свою душу, свою ярость, свою тоску — он отдавал другой. И в этой тихой каюте, пахнущей им и её унижением, Робин поняла, что быть всем для него — значит быть ничем. Быть инструментом. Быть тихим местом, куда можно прийти, чтобы забыться. И этой ночи, этого знания, ей будет достаточно. До следующего раза.       Робин поднялась с кровати, её тело ныло, а внутри было пусто, как в выгоревшем здании. Она поправила халат и вышла из каюты, стараясь не смотреть на спящего капитана.       В коридоре её ждала тень. Зоро стоял, прислонившись к переборке, скрестив руки на груди. Три его меча тускло поблескивали в свете дежурных ламп.       — Зачем ты это сделала, Робин? — его голос был холодным и острым, как его клинки.       — Не твое дело, Зоро, — Робин попыталась пройти мимо, но он преградил ей путь.       — Ты делаешь только хуже. И себе, и ему. Ты — капореджиме. Твой мозг нужен этой Семье чистым, а не затуманенным любовной лихорадкой.       — Ты ничего не понимаешь! — вспыхнула она, и слезы всё-таки брызнули из глаз.       — Я понимаю достаточно, — Зоро схватил её за плечо, заставляя остановиться. — Луффи никогда не полюбит тебя так, как ты хочешь. Он отдаст за тебя жизнь, он выжжет мир ради любого из нас, но его сердце… оно принадлежит той девчонке. Или вообще никому. Больше не ходи к нему. Я не позволю тебе превратиться в его слабость.       Робин вырвала руку и убежала в свою каюту, захлебываясь рыданиями.       Зоро долго смотрел ей вслед, а затем перевел взгляд на закрытую дверь капитана. Он знал, что в мафиозном мире любовь — это смертный приговор. И он собирался стать палачом для любого чувства, которое могло погубить его Босса.       Через минуту к каюте Робин подошел Фрэнки. Зоро лишь кивнул ему, уходя на палубу — кто-то должен был нести вахту, пока остальные тонули в своих разбитых мечтах.       А Луффи спал. Ему снился Город-Призрак, где Нами стояла на вершине небоскреба, а под её ногами рушился мир, который он так долго и старательно строил.