Сиреневая улица

Машина свернула на Широкую улицу и поехала по гладкому, недавно уложенному асфальту. Совсем она и не широкая, просто магистральная. А так… Улица как улица, даром что проходит посередине поселка. Миша сердито сжимал руль, ругаясь про себя. Вот что их тянет эти яблоки у дурного Михалыча воровать! Вера Захарьевна им этого налива просто так даст, да и на фруктовом развале приобрести за копейки можно — только попроси! Да у этих паршивцев наверняка чертов налив уже в вазочках на столе лежит! Подсудимые-пассажиры сидели на заднем сиденье как селедки в бочке. Михаил Роландович — почти впечатавшись в боковую дверь, сын — рядом, друг на друга не смотрят. Смотрят вперёд, как будто в лобовом стекле что-то интересное увидеть можно. Михаил Роландович старается поддерживать нейтральную беседу. Аня положила руку Ариши себе на колено и накрыла своей. Обе молчат. Вызов был сугубо неофициальный — и позвонил Михалыч Мише на личный, мобильный телефон, и везла их всех по домам его личная машина, повезло, что садовод полудурной, больше на эмоциях действовал, чем к порядку хотел призвать. Можно даже коллегам рассказать. Только Миша никому ничего рассказывать не хотел, его вроде и не видел никто, когда он уезжал. Вспоминал, как понял, о чём раздраженную речь Михалыч ведёт, как бросился к автомобилю, по дороге набирая мобильные — Михаил Роландович ему недавно крышу чинил — хорошо как работает, друзьям смело советовать можно, за Аней он когда-то давно ухаживал, но не сложилось… Повезло всё-таки, в который раз думал Миша. Да только всё равно подташнивало. Вспоминал, как за сарай Михалычу выговаривал, как детей из него выпускали — Тим вышел спокойный, но бледный, Михаил Роландович его себе за спину задвинул, Ариша к Ане наперерез кинулась — как открытым делом грозил, как Михалыч орал про свой сад разоренный и мелких поганцев, да только Михаил Роландович с ним поговорил спокойно, вроде утихомирились все. В сарай точно больше никого запирать не будет, но мало ли что ещё этому дурному в голову взбредёт… Эх, да что ж они к нему всё лезут-то! Машина уже давно свернула с Широкой, выехала на Сиреневую улицу, доехала до середины и остановилась. Михаил Роландович с Тимом вышли слева, Аня с Аришей — справа, кивнули участковому, друг с другом попрощались и разошлись по домам. Сиреневая улица, дом 12А Деревянные ступени скрипели, когда по ним поднимались — Тим впереди, Михаил Роландович позади, будто конвой — вроде и сам идёшь, а вроде и на поводке ведут, если вдруг задумаешь сбежать — то поймают вмиг. Обычно Тим любил, лёжа у себя наверху, слушать этот скрип и гадать по его интенсивности и звуку шагов, кто к нему поднимается, но сейчас ему хотелось, чтобы это немедленно прекратилось, чтобы кто-то выключил уже наконец эту бесконечную надоедливую музыку. Тим сел на кровать, и она тоже мерзко, раздражающе скрипнула. Михаил Роландович взял стул от письменного стола и сел напротив. — Ну? — Чего? — мрачно спросил Тимка. — Рассказывай, как так получилось. Тима пожал плечами. Что тут рассказывать? И так всё ясно. Как будто мало им с Аришей было того времени в сарае на подумать. И так отец всё знает, нечего тут добавлять. Да, дураки. Время подгадали неверно, обстоятельства сложились против, звезды не сошлись. Будут ли они ещё? В ближайшее время нет, а потом кто знает… Божиться, не будучи уверенным, не хотелось, затевать бунт «я и дальше так буду!» тоже, вот как это отцу объяснить? Ну почему он сам не понимает?! Вроде ведь и не издевается, шанс даёт, да только как им воспользоваться, если понятия не имеешь за какой конец хвататься? Михаил Роландович молчал и ждал, почти беззвучно перестукивая мелодию на коленке. Если и думал про себя: «Ещё и Аришу в свои дела втянул!», то вслух не говорил — Тим был ему очень за это благодарен. — Мы ведь с тобой об этом говорили, — с легкой укоризной мягко начал отец. — Много раз. — Пап, я… — Тим поднял глаза и покачал головой. — Я не буду. Я не могу. У Михаила Роландовича по лицу пробежали тени — едва уловимое, горькое выражение — в этом они с сыном были очень похожи. — Расстегивай, — кивнул он Тиму на пояс. Тимка постоял немного молча, вроде и руки на мгновение дёрнулись, но так неуловимо, что если не докажешь, что видел, то и утверждать не будешь. Едва слышно что-то отрицательно промычал сквозь неразжатые губы, помотал головой. Михаил Роландович тяжело вздохнул и потянулся к пряжке — вот только не к своей, а Тима — тот чуть подался вперёд, неуверенно попытался руки отца отодвинуть, словно вспомнив, что вроде как должен сопротивляться, но получил легкий шлепок по пальцам и больше попыток протестовать не предпринимал. Пряжка звякнула, открываясь, добавляя звуков к этому дню, ремень выскользнул из штанов, чуть цепляясь за шершавую ткань, словно всё же отдавая дань детскому сопротивлению. Поскольку Тим продолжал стоять истуканом, Михаил Роландович сам стянул его штаны вниз, стараясь ни о чём не думать и сосредоточиться на действии. В носу у Тимки защипало, и он зажмурил глаза, чтобы часто не моргать. Рука чуть согнулась в локте, плечо повело вверх и в сторону, тело ожило и пыталось вырваться, только руки у отца тоже ожили, словно принимая правила игры, стали твёрже, жестче, быстрее, подводя его к кровати. Звуков вновь прибавилось — ярких, громких, резких, словно музыка, которая только собиралась, барахлила в проигрывателе, наконец вырвалась на свободу. Гораздо более визгливо заскрипели пружины кровати, замолотили ноги по одеялу — звуки добавились глухие, тонущие, их дополнили резкие удары ремня и перетоптывания ног — это Михаил Роландович собрал в кулак всю свою реакцию, стараясь успевать попадать куда прицелился — потолок над кроватью был скошенный из-за крыши, а сын дергался, уворачиваясь. Михаил Роландович старался ни о чем не думать, удерживая руку у сына на спине, отключить все эмоции — дети всегда брыкаются, ни один ребенок не переносит порку спокойно, это лучше, чем непонятная молчаливая покорность. Правда и эмоции, и мысли сами собой включились, когда Тима разрыдался шумно, отчаянно, закричал: «Хватит, пусти, ненавижу тебя!» Михаил Роландович прекратил моментально, с ужасом думая, что перестарался, что отключился настолько, что боль стала совершенно неконтролируемой. Так и стоял с Тимкиным ремнём в руках в отчаянной растерянности, не понимая, что делать дальше. А Тимка сквозь слёзы выкрикивал что-то о ненависти к Михалычу, яблокам и дню в целом, в его голове иногда проскальзывала Ариша, чьи растрепанные волосы цеплялись за ветки, когда они убегали, туда же без спроса входил папа, который всегда его защищал, и темный сарай, в котором за долгое время ожидания в голове был прокручен не один вариант разворота событий, где всего этого можно было бы избежать… Михаил Роландович почти бесшумно положил ремень на стул, так и не задвинутый обратно к столу, и вышел из комнаты. Ступеньки вновь скрипели, когда он спускался, но на этот звук уже никто не обратил внимания. Сиреневая улица, дом 11B Длинные солнечные лучи ложатся на деревянный пол, и если смотреть то на них, то в окно, кажется, что они танцуют, и это очень красиво, но на них никто не смотрит. — Ариш… Интонация у Ани полувопросительная, полупримирительная, словно говорит, давай, дескать, рассказывай как было, я действительно тебя внимательно слушаю. Только Арина не рассказывает, губы сжала, кулаки тоже, глаза в пол опустила. — Ариш… — снова начинает Аня, но Арина мотает головой. Аня молчит, но Арина всё равно слышит в голове, как Аня её ругает. Помимо обычных фраз из серии «зачем полезли», Арише отчетливо слышится что-то вроде «ещё и Тима подставила, ему ведь за тебя, дуру, теперь отдуваться». Арина благодарна, что Аня не говорит этого вслух. Аня делает шаг навстречу, но Арина отступает назад. Больше Аня вперед не двигается, останавливается, но продолжает: — Арина. Теперь голос у Ани твердый, строгий, он ей совсем не идёт. Сама Аня мягкая, смешливая, но хватается за эту твердость, старается изо всех сил. Ей кажется, что иначе она не удержится на плаву, утонет, а если утонет, то потеряет девочку. И неожиданно это срабатывает, на плавную Аню Арина злилась, а тут подняла голову, смотрит открыто, тоже с вопросом. — Ты не хочешь со мной разговаривать? Ариша морщит нос и второй раз мотает головой. — Не хочешь или не понимаешь как? Арина продолжает молчать, вытягивает вперед руку, показывает указательным пальцем — один. Аня тяжело вздыхает. Первый вариант. — Хорошо, — она чуть прикрывает глаза, — говорить буду я. Ты помнишь, о чём мы говорили в прошлый раз? Ариша кивает неуверенно, недоверчиво. Она помнит, но до последнего надеется, что это не взаправду, что это страшилка такая, Аня же не заставит её это сделать? Аня вздыхает — глаза грустные-грустные, самой тошно, кивает в сторону выхода: — Иди. Нет! Ариша снова злится, злость накрывает с головой, в глазах проступают слёзы, вновь сжимаются кулаки. Она снова, отказываясь, вертит головой, и кажется, что от резкого движения слезы всё-таки выльются, брызнут в стороны. Аня подходит мягко, аккуратно и берёт её за руку чуть ниже запястья. Кулак у Ариши сам собой разжимается, ладонь хватается за Анину, сжимает крепко. Аня выходит из дома на улицу, ведя за собой девочку, и из-за того, что Аня идёт быстро, а Ариша медленно, кажется, что она тащит её на буксире. Ладонь у Ани теплая, а пальцы холодные, кончики просто ледяные, и Арина, живо представляя себе как от них отхлынула кровь, понимает, что сейчас расплачется навзрыд. Останавливается Аня на заросшем куске участка, под березой, отпускает Аришину руку и быстро, легко отталкиваясь от выступа на заборе, запрыгивает на дерево. Упирает ногу в кочку, подтягивается на ветке — Аня подвижная, живая, и если глядеть издалека и не присматриваться, то можно даже по первости не различить — Аня там на дереве или Ариша. Аня чуть тянет на себя и срывает ветку с берёзы, спускается с дерева тем же маршрутом, деловито обрывает листья, пропускает прут сквозь кулак, проверяя на гладкость. Ариша уже открыто плачет. Ей совсем всё равно, увидят ли их случайные прохожие, а вот Аня, наверное, об этом подумала: стоят они невидимками — с одной стороны закрыты куском забора и деревьями, с другой — сиреневыми кустами. — Давай, — протягивает Аня Арише прут. Ариша плачет, но прут, сама не понимая зачем, берет. Она кого угодно послала бы, но с Аней так не получается. Аня протягивает вперед руку ладонью вверх, Ариша голову не поднимает. — Арина. — В голосе у Ани вновь появляются строгие, твердые ноты. — Мы договорились. Ариша плачет. Они не договаривались! Так не бывает! Это не договор, Аня просто поставила её перед фактом, Арина даже не кивнула, не ответила ничего! Это безумие, это не на самом деле! Злость на всё сразу — на всю эту абсурдную ситуацию, на жестокую Аню, которая заставляет её через это пойти, на сумасшедшего Михалыча, на себя с утра, на весь белый налив в мире — захлестнула с головой настолько, что это стало совершенно неподъемным, и Арина, почти не думая, сделала то, что ей сказала Аня — взмахнула прутом и с размаха ударила её по вытянутой ладони. Через мгновение на месте удара вспухла и порозовела полоса, всё неожиданно стало до боли реальным, рука сама собой разжалась, роняя прут в траву, Арина то ли вскрикнула, то ли расплакалась ещё горше, развернулась и убежала в дом. Аня реагировала чуть медленней — сначала почему-то растеряно посмотрела вокруг, потом опомнилась и побежала за Аришей. Ступеньки скрипели невпопад и два раза, иногда сливаясь в общий гул — сначала под Аришиными ногами, потом под Аниными. Ариша плакала навзрыд, лёжа на кровати, она и злилась, и ей было жалко себя, Аню, которую, несмотря на весь этот ад, она очень любила, в голову упрямо лез Тим, и ей отчаянно хотелось если и не отмотать всё назад, то хотя бы пойти за наливом одной, а ещё лучше вообще перечеркнуть этот день и начать всё заново… Аня чуть наклонилась под скошенным потолком, то ли села, то ли полулегла рядом, обнимая и прижимая Аришу к себе, как совсем маленького ребенка. Слезы через время поутихли, Ариша обмякла в объятиях, Аня гладила её по голове, на концах пропуская незаплетенные волосы сквозь пальцы. На мгновение показалось, что Ариша сейчас сядет поудобнее и что-то скажет, но тут её взгляд упал на всё ещё вздутую полосу на Аниной ладони, она резко завертелась, высвобождаясь из объятий и закричала, пусть уже и не с такой злостью: — Ненавижу тебя, ненавижу! Ненавижу это всё, уходи! Аня вышла, чувствуя, как у самой подбираются слезы. И пошла во двор — где-то там, в траве, до сих пор лежит березовый прут — надо найти его и выбросить. Через забор, к соседям — если и найдут его утром, решат, что ветром обломило.

***

Вечером после работы, сидя у себя на кухне, Миша пьет чай, любуется заходящим солнцем и вспоминает красоту Сиреневой улицы. А на Сиреневой улице тем временем прохладно и ветрено, никто не гуляет. Где-то в отдалении едва слышен гудок электрички, каркают над крышами домов вороны, шумит на улице сирень.