Разломы

— Доктор, я считаю до трёх. Ты знаешь правила. Сопротивлением ты только оттягиваешь свою казнь.

      Казнь? Даже так?       В очередь.       И высокомерия им не занимать. Это исправимо.       Доктор взмывает рукой вверх, указывая на щипцы, и после тыкает им себе в рот. Ох, как легко считывается отчаянная просьба помочь по этому умоляющему — окровавленному, безумному, но всё-таки милому — лицу. Или искорёженной морде.       — Они собираются тебя убить, а ты думаешь о… О!       Доктор мотает головой и стучит себе пальцем по виску.              Тук-тук.       Скрежет-скрежет.       И Мастер вдруг помнит, как эхом по кабинету раздаётся хруст ломающихся пальцев; как кривится лицо учителя, когда боль выгоняет его из головы ученика; как улыбается Тета, первый раз ощутив свободу.       Абсолютная вездесущая Боль — разрушительница оков и самый искусный их творец.

— Один.

      Дверь искрит. Враги уже вскрывают металл.

— Два.

             Счёт.       Доктор в тревоге приоткрывает рот, и этого мгновения достаточно, чтобы просунуть пальцы: — Я понял.       Мастер фиксирует щипцы.

— Три.

      С тяжёлым грохотом кусок прорезанной двери падает на пол. Вбегают…

      с мерзким треском зуб

иногда боль пронзает так неожиданно, что не успеваешь её ощутить.

      отскакивает из щипцов в сторону… Джудунов. Тупоголовых джудунов. Прокламация Теней?       Часть секунды Доктор таращится на них, ещё часть — на Мастера, не сомкнув наполненного кровью рта, а крови этой откровенно слишком-слишком-слишком-слишком много… течёт по губам, по подбородку вниз, по шее, к рубашке, по воротнику, и когда достигнет пола — они оба умрут, время меньше вдоха, время меньше движения зрачка, время меньше, совсем тягучее, мутное и душное. Доктор порывается бежать, и Мастер прижимает его сильнее к стене. Зачем бы не пришли их недальновидные палачи — они расстреляют его, если он сразу кинется им в ноги за своим несчастным зубом.       Доктор снова не в себе. Его глаза пылают. Он бы оттолкнул Мастера от себя как тряпичную куклу, но не пытается. Только думает.       Сопротивляться ментальной воле Доктора даже приятно.       Есть невообразимо неподходящий момент, этот самый момент, и есть Мастер верящий, что две секунды в этом моменте есть. Две секунды — это изумительно. Две секунды — это вдвое больше, чем одна. Две секунды хватит с головой в этой самой голове Доктора, в которой его разум даёт слабину. И где-то на этой голове есть лицо в беспредельно соблазнительной крови. Мастеру необходимы силы, чтобы смыться от Прокламации теней, а Доктору определённо нужен его мозг для того же… Продано!

Почему они назвались Дивизионом?

      Мастер целует, противно романтично, кусает Доктора в истерзанный рот, и в голове вспыхивает ________. Белый свет и _________. Нехорошо. Мастер навёл порядок в том, что потревожил сам, но остальное _______. Выжжено. Вытеснено. Вырезано. Слишком неаккуратно. Слишком примитивно. Никакой эмпатии. Грубый мясницкий почерк, уместный только для стирания у каких-нибудь приматов, для низших солдат Галлифрея во время войны — всегда умирающих и никогда не рождавшихся, но не для… ________. Такой знакомый почерк как у _______. Мастер видит _________ и больше не видит _______. Ладно. Неприемлемое ________. Мастер не знает _______ и не понимает ______. Хватит. Отпусти. _______ Хватит!!!       Его рот тёплый.       Слюна проникнет в дёсна.       Анальгетик.       Власть.       Вкусный.       Ненавистный.       Во Вселенной не хватит антисептика, чтобы отмыться.       Шорох.       Белое пространство проступает вокруг складками ткани… больничные занавески приёмного покоя. Последнее, что от Доктора осталось, где-то здесь. Затоплено под чёрной мутью. Воспоминания больны. Заплесневелое, гнилое, отвратительное всему существовавшему когда-либо, что даже Мастера бы вытошнило и вывернуло, если это было бы реальностью. Но это хуже.       Руки чернеют, когда Мастер сдёргивает занавески и бежит, бежит, бежит, и бежит хотя бы вперед, куда-то по склизкому чёрному полу. Мастер думает, что это пол залитый чёрным месивом, а не чёрное месиво имитирующее поверхность… нет. нет. нет. без этого. потом. пожалуйста. я потом об этом подумаю.       Мастер всё ещё надеется, что бежит и сдёргивает занавески одну за другой. Он замечает их детство, перемешанное с тем, что остаётся закрытым, видит множество воплощений и спутников Доктора, последнюю «любовь» — милую блондинку, о которой Мастер много нарыл, будучи премьер-министром, но поймать не довелось… почти досадно.       Мастер моргает и за веками изображение проваливается как в осознанном сне — кажется, что моргал, но не моргал, и пальцев слишком много, и слишком мало; чернота проедает перчатки и сливается с рукавами рубашки. Рука мажет в воздухе, капли отрываются и не падают.       Не падают?       Мастер бьёт по стеклу — нет — конечно, нет, в имитации разума Доктора нет стекла, разве Доктор вообще поддаётся логике. Его разум просто Мастера поймал и изолировал. Ну и прекрасно. Красноречивое «спасибо», не иначе. А выйти-то как?       Чёрная жижа продолжала заливать пространство вокруг, но миновала этот маленький прозрачный, как уже оказалось, куб. Мастер испачкал все его грани и наблюдал. Может и не стоит ругаться. Может это и правда благодарная защита. Только для выхода Мастеру всё равно нужно умереть.       Придуманный кинжал опускается в одно из придуманных сердец.

сколько ещё у тебя жизней?

      Мастер выдыхает в реальности.       Шок чертит глаза Доктора идеально круглыми, прошло секунды две с начала имитации поцелуя и их рты всё ещё перекрещиваются. Откусить бы ему кусок нижней губы. Порвать уздечку языка. Отслоить дёсна от зубов…       Затянули.       Мастер ведёт головой вниз, оценивает женщину — по обе стороны шагают джудуны, третий — мечется, как будто умеет думать. Думать нужно только Мастеру. Скальпель в первом ящике, ножницы на противоположном столе; перебраться к выходу…       Доктор пихает Мастера. Или трясет. С ним не всегда ясно.       — Зуб, зуб, зуб, зуб…       Он ныряет к полу, к ногам джудунов, ладонями сталкивается с сапогами женщины, которые даже не воспринимает. Красный свет мигает. Доктор ползает по полу. Это даёт несколько секунд для манёвра.       — Приказ: удерживать позицию! Не допускать бегства! — дуло автомата упирается Мастеру прямо в грудь, приходится поднять руки.       Вдруг поиски заканчиваются.              — Нет, нет, нет, не… искусственный! Искусственный!!! Ты видишь?! — он бросается к столу, увлекая за собой Мастера за плечо как будто их не собираются прямо сейчас расстрелять. — Это штифт. Штифт! Кто мог это сделать?!       Высококлассная работа — хватает одного взгляда, такие использовались при имплантации на Галлифрее. Не всю биологию удалось обуздать, к концу бытия нормальной длительности зубы проще было заменить. Умирал ли Доктор от старости? Мастер, конечно, на Вэлианте ему не позволил. Но…       Суета Доктора обрывается, когда автомат простреливает пол.       — Отставить! Доктор нужен без повреждений, — вскипает женщина. Презрительное отвращение на её лице не сползает с момента появления, и только усиливается, когда Доктор после этих слов демонстративно усмехается, сплёвывая кровь на пол. — По крайней мере без ещё больших.       В позе Доктора появляется что-то осмысленное. Мастер позволяет себе выдохнуть — чуть длиннее, чем мог бы. Осознание: воздух ужасно горячий. Взгляд дёргается к потолку, очень темнеющему в красной темноте потолку, который уже на грани. И по краю темноты свисает несколько кабелей…       Дуло автомата теперь впивается Мастеру в спину. Сегодня не везёт со всех сторон.       Мастер смотрит как женщина — что за женщина? что ещё, кроме того, что она женщина? она не воспринимается, на ней однозначно фильтр. вердикт: трусость. — поворачивается к выходу и голосе ни гнева, ни сомнений: — Я надеюсь, представление закончено, Доктор, — Она небрежно указывает рукой, — Доктора сопроводить, спутника устранить.       Вот же Сука.       Доктор выпрямляется, заслоняя Мастера. Двое дальних джудунов возле Гат направляются ним, а ближний разворачивается в их сторону.       — Гат, я очень этого не хочу, — Доктор звучит вкрадчиво и спокойно, как не звучал очень давно.       Гат? Прекрасно. Они ещё и знакомы. Но это не так важно. Теперь Мастер знает, что следующей, кого он убьёт, будет трусливая женщина по имени Гат. Мастер сжимает скальпель, успев спрятать его в рукаве. Этот дурацкий шлем на её голове, такой знакомый, но неописуемый. Пусть она повернётся, пусть её высокомерие вынудит оставить за собой последнее слово. Нужен простой поворот шеи, чтобы попасть в артерию. У Мастера есть несколько секунд, пока джудуны огласят свой приказ вслух. Формальности — на стороне жертв.       Мастер отводит руку назад для броска, как будто опирается на стол. Самый ближний солдат хватает Мастера за плечо, чтобы спихнуть в сторону подальше от Доктора. И расстрелять, очевидно.       — Мы давно не на переговорах, — усмехается Гат. В её лёгком повороте головы играет соблазн увидеть разочарование на лице Доктора. — Галлифрей ждёт только твоей смерти.       — Нет, нет, стой, ещё минуту, — Доктор кидается на автомат джудуна рядом, разделяя их с Мастером, но обращается к Гат. — Пожалуйста!       Как славно, что спящие хищнические рефлексы, которые сдержанно называются реакцией, сыты и усилены не только у Доктора. Мастер тоже обращается к Гат. Но по-своему.       ПОРА.       СЕЙЧАС!!!       Красный отблеск в воздухе летит по дуге. Скальпель вращается, подмигивает светом на каждом обороте.       О, да.       Едва уловимый звук бульканья в мягкой плоти.       Гат резко дёргается, выдыхает, хватая воздух, собственный пистолет увядает в её ведущей руке, а другая тянется к шее.       Джудуны мешкаются на месте. Конечно, командир ранен и оружие моментально поднимается. Что-то сверху пронзительно скрепит, но все достаточно заняты, чтобы заметить. Кроме Мастера.       — Взять обоих… — Гат едва шипит, отмахиваясь от джудунов, будто ей не нужна помощь.       Пожалеешь.       Мастер не смотрит на Доктора, лицо которого неминуемо осуждающее «ах-как-ты-можешь-так-нельзя».       Ничего страшного, скоро оно исказится ещё сильнее, мой дорогой.       Гул смешивается с шорохом брони и синхронного топота массивных туш. Этаж над ними держится, упрямый. Пожар скребётся в обугленные конструкции. Такой же одинокий и ненасытный. Стоит его приютить. Совсем чуть-чуть.       — Сдаёмся, сдаёмся, не надо трогать, — Мастер вскидывает пустые руки, делая шаги навстречу тупомордым солдатам. — Не надо трогать.       Джудуны приостанавливаются. Правила. Они обожают свои правила. Захват цели, сопровождение. Это предсказуемо, это хорошо.       Дёрганный кивок Доктору, ну же иди вперёд.       Ещё пара широких шагов навстречу джудунам.              — Вы давайте поболтайте, — бросает он через плечо, обходя их полукругом, и грубо пихает Доктора в сторону сочащейся кровью Гат, вперёд к вырезанной арке, к очень прочной несущей стене, Доктор, мне что надо всё объяснять? Доктор шипит, едва удерживая равновесие — и, конечно, оборачивается. Конечно, в глазах у него смесь раздражения и недоумения. Капля осознания. Зачаток ужаса.       Ну же, мой дорогой глупый Доктор, только не мешай.       Теперь их и дуждунов разделяет собой только Мастер.       Фигуры выставлены.              Он делает круг, приближаясь к центру. Солдат следит. Один уже поднял фиксатор, второй держит пушку, пальцы на курке.       «Сдаётся».       «Оружия нет».       «Угроза не подтверждена».       Они не стреляют.       Они думают.       И они медленные.       Мастер выпрямляется, словно уступает. Рука тянется вверх, в пыль, в дым, в тяжёлую петлю кабеля. И дёргает.       Потолок чуть ведёт в сторону.       Почти.       Почти.                               Кабель рвётся с искрой.

      Гул.

      Искра.

      Вибрация.

      Треск.

      Грохот.

      Трещина в перекрытии.

      Потолок летит вниз, с ревом, с клубами дыма и пламенем.

      Рёв.

      Хруст,

      Треск брони.

      Килограммы обугленного мусора валятся прямо на джудунов. Мастер ныряет вперёд — прыжком как зверь, как будто время снова в его жилах, — скользит дальше от жара, мимо обломков, к Доктору и Гат, пока всё за спиной тонет в огне искрах и осколках.              Доктор — в ступоре. Рот приоткрыт. Лицо белое. Статичный.       Конечно.       Конечно ты стоишь. И думаешь — что? Что я спасу тебя и её? Что мы вытащим всех?       — Пошёл! — Мастер с рыком толкает в спину, сквозь арку, в сторону коридора. Гат что-то сипит, уже теряя вертикаль.       Доктор спотыкается, оборачивается, тянется назад — и замирает. Он видит это. И Мастер видит. Гат как дохлая звезда встает из последних сил, заваливается на стену, делает несколько шагов вперёд от дыма и гари. Из трещин её кожи сочится золото, свет бьёт сквозь раны, глаза.       Регенерация.       — Мы не можем… — выдыхает Доктор. — Она…       — Она уже не она, — Мастер шипит. — Она повелитель времени. Она охотник. Она придёт снова. Они ВСЕ придут!!!       Доктор делает шаг назад. Глаза в глаза к Гат. Узнавание? Жалость? Память?       Мастер смотрит на них обоих и ненавидит — ненавидит эту слабость, это жалкое сострадание в лице Доктора. Лучше бы ты хотел её сожрать.       — Её можно допросить, — Мастер рвёт себя с места, приближаясь. — Вытащить, кто она. Кто за ней. Кто тебя предал. Или… — его рука сжимается в кулак. — Я могу остановить это сейчас.       Свет в груди Гат пульсирует сильнее. Уже слишком ярко.       Доктор встает на пути. Не защищает, но удерживает.       — Нет. Не так. Не сейчас.       — А как, Доктор? Понесем её под ручку к кораблю? Ты думаешь, что она тут одна? — Мастер едва успевает думать, но понимание настигает его. — Они точно знали, где мы, значит, захватили контрольную базу на спутнике.       Мою базу.       Доктор оглядывается в коридоре.       — Да, они унесли трупы… — он провожает взглядом хаотичные полосы из разных биологических жидкостей. Вдруг Доктор дёргается. Нервно оборачивается вокруг себя. — Здесь ещё люди внизу! Я вспомнил! Где-то где-то где-то там… сейчас, сейчас… можно… так… минуту…       У Мастера нет эмоций на лице. Взгляд стекленеет. Он отворачивается от размышлений Доктора.       Тишина перед бурей. Ничто перед всем.       Захват рукой уже-не-Гат за ворот и его перчатки даже не прожигаются. Ах, да, вот и галлифрейская солдатская униформа высоких чинов. Теперь видно. Уже-не-Гат почти стоит. Почти держится. Ноги дрожат. Горячее жёлтое месиво из лица, уже не старое, но ещё не новое.       Мастер отводит её голову назад.       И бьёт об стену.       Раз.       Глухо. Камень встречает череп. Плечи дёргаются. Свет мерцает. Она ещё стоит.       Два.       Шея выгибается, подбородок вскидывается — новый, гладкий, ещё без морщин и шрамов. Мозг внутри не собрался в единое. А если размажется по стенкам внутри? Вот бы посмотреть. И Мастер посмотрит. И даже инструменты ему не нужны.       Три. Четыре. Пять.       Мастер не считает. А Доктор наверняка. Он всегда всё считает. Даже чужую ярость. Даже мою.       И Он почти шепчет, почти не дышит:       — Мастер…       Мастер не отвечает. Не смотрит. Если помешает, то есть ещё одна рука. Мастера хватит и на двоих.              Пальцы стискивают её шею под затылком. Она ещё не может сопротивляться. Мастер ненавидит её за это, как и за за всё, что она сделала до. Почти так же, как Доктора, который почему-то готов был с ней разговаривать даже… даже сейчас.              Ещё удар. Скрежет. Капли крови.              Мастер хочет знать, кем она станет; хочет увидеть именно это лицо, именно эту форму, чтобы знать, кого он убьёт. Внутри что-то клокочет и колеблется. Может, усталые пальцы немеют. Может, боль в боку пульсирует по сетке нервов. Может, его взгляд за спиной буравит. Он не вмешивается. Но он стоит рядом.       Уже-не-Гат судорожно глотает воздух новыми лёгкими. Свет неравномерно гаснет в коже. Память формы ещё борется за своё право на прошлое. Новое лицо почти собрано. Чужая женщина. Слишком молода. Слишком не та.       Мастер бьёт в последний раз.       Без ярости, безлично. Ему достаточно. Бессмысленно и пусто.              Лишённое сознание и опоры её тело вздрагивает и оседает. Мастер на секунду закрывает глаза, потом разворачивается и кидает уже-не-Гат прямо Доктору в объятья:       — Твоя.