Ставка на воспоминания

Корнелия смотрела на Калеба, цепляясь за каждую эмоцию мужчины и борясь с подымающимся откуда-то из глубины желанием обнять его. Но проигрывает. Как и каждый чертов раз, когда речь идёт о чувствах к нему и здравым смыслом. Мягко ступая, бесшумно подходит к нему и обнимает со спины. Так нежно и трепетно, как умела только она. Чувствует, как от этого действия поначалу напрягаются его мышцы, а потом расслабляются, свыкаясь с ее прикосновениями. Корнелия прижимается ближе, прикасаясь щекой к крепкой спине, и вдыхает любимый аромат терпкого кардамона и лимонных нот, который отпечатался уже где-то в самых недрах сознания. Но он не шевелится. Лишь потухшим взглядом рассматривает россыпь звёзд на небе, пока её сердце разлетается на мелкие осколки, напоровшись на это равнодушие. — Тебя ищут в каждом уголке этого мира. За твою голову объявлено вознаграждение, а ты продолжаешь ходить по лезвию ножа, являясь сюда. Зачем? Ее губы растянулись в едкой ухмылке, когда грубые вибрации его голоса коснулись слуха. Действительно, зачем? Чтобы почувствовать на себе взгляд изумрудных глаз, растворяясь в их искренности и заботе. Чтобы ощутить его руки на своей обнаженной коже, плавясь от каждого прикосновения. Чтобы вновь слиться в жарком поцелуе, от которого появлялось давно забытое чувство бабочек в животе. — Ты недооцениваешь ведьм, — томно прошептала Корнелия, нарочно прикасаясь пухлыми губами к мочке его уха, затем заскользила ладошками по сильной мужской груди. Она играла, провоцировала, искушала, ведомая собственными демонами. — Нам под силу перевернуть нож ребром, а не бродить по острию. — Одно хорошо: наёмник тебе не понадобится, такими темпами ты сама себя раньше погубишь, — перехватив женские руки, он грубо отодвинул от себя девушку, вновь заставляя ее пережить эту агонию от собственного безразличия и отстраненности. — Признай, тебе будет меня не хватать. Усмехнулась Корнелия, зная, что прямо сейчас он борется с самим собой, как и каждый раз до этого. А она специально дразнит, ведь рано или поздно он сдатся. Так всегда происходило и будет происходить. Так ведь? Скользит голубыми льдинками по сосредоточенному лицу Калеба, задыхаясь от вполне осязаемого холода, который от него исходил. Такой, что казалось был способен заморозить все на тысячи верст в округе. Он действительно хочет чтобы она исчезла. Растворилась. Провалилась сквозь землю. Да что угодно, лишь бы никогда больше не появлялась в его жизни. Слишком много воспоминаний, травящих душу. Моментов, которые хотелось просто взять и вырвать из памяти, но те слишком глубоко пустили свои корни, оставаясь там навсегда. Пока для неё это все была игра. Каждую ночь, терзая себя, он вспоминал, тот дождливый осенний день, когда они решили обнажить свои чувства. Их первый поцелуй с привкусом какого-то сумасшествия и эйфории, что наполняла каждую клеточку тела. Вспоминал время, когда они, будто двое безумцев, растворялись в друг друге и их собственном маленьком мире. Но, как известно, всему в этой жизни отмерян свой срок. Даже любви. Начались недомолвки, секреты. Корнелия закрылась в себе и отдались, превращаясь из некогда самого близкого человека в незнакомку. Безмолвную тень самой себя. Калеб чувствовал, что их конец где-то близко, будто вот-вот и на их счастье налетит грозовая туча, а потом пойдет дождь, который смоет все на своем пути, оставляя лишь руины. И буря их настигла, когда по улочкам старого города испуганным шепотом прокатилось первое «Ведьма!». — Будет, — твердо произнес мужчина, глядя ей в глаза. Раньше безграничная глубина голубых радужек зачаровывала, а сейчас, зная, какие демоны царят там, пугала. — Но это всего-лишь чувства, которые проходят. Тебе ли не знать, ведьма. Слова больно бьют под дых. Как и тон его голоса, пропитанный нескрываемой ненавистью и отвращением. А она только улыбается. Грустно так. Будто пытается не замечать, как сердце разлетается в этот момент на части. Ведьма. Это слово было выжжено клеймом на ее судьбе, отравляя жизнь. Ее боялись. Ее проклинали. Ненавидели. Ее имя превратили в местную страшилку для детей. Некий дар стал ее собственным проклятьем. Поначалу Корнелия остро переживала происходящее, бунтовала, но потом смирилась со своей участью. Научилась обращать свою тьму в силу. Изучала заклинания в старых книгах, смешивала травы, проводила обряды. Тогда к ней стали обращаться за помощью люди, видевшие решение своих проблем в магии. Но даже они относились к девушке со страхом и опасением. Замкнутый круг. — Уходи, Корнелия, тебе больше нет места в моей жизни. Ты достаточно разрушений в нее принесла. Хватит травить мне душу. — Я не готова проститься, — с дрожащих губ слетает шепот, а по щекам катятся первые слезинки, оставляя после себя соленые дорожки, когда она смотрит в глаза того, кто давно уже отпустил эти отношения, будто освобождая себя от оков. — Не могу отпустить тебя. — Я готов. Калеб знал, что это конец. Тот самый, который был предначертан им с самого начала. Тот самый, который сожжет внутри все живое, оставляя лишь горстку пепла. Сердце предательски заныло. Как бы он не готовился к этому моменту — ни черта легче от этого не стало. Сознание удалось усмирить, но вот чувства… А Корнелия едва дышала, пропуская очередной удар под рёбра от его слов. Собрав по крупицам всю смелость в кулак, девушка осторожно приближается к нему, ощущая, как трепыхается сердце от волнения. Удивительно, что оно еще способно что-то чувствовать. Казалось, будто тьма, что поселилась там, давно погубила свет, разъедая в груди огромную зияющую дыру. — Как думаешь, у нас могло бы получиться, не будь… — голос, лишенный всяких красок, звучит тихо и внезапно прекращается, когда к горлу подкатывает ком. — Не будь я охотником за нечестью, а ты — ведьмой, — коротко и лаконично. Очень в стиле Калеба. Абсолютно ненормальная и больная любовь, противоречившая всем законам мироздания. Убивала медленно и томительно, подобно смертельной болезни. Точно вместе с этой любовью им ввели инъекцию яда, обрекая их на вечные страдания. — Не будь судьба такой жестокой к нам. Она смотрит на него и видит, что его борьба с самим собой продолжается. Рушится вера во все, что он знал ранее из-за одной белокурой ведьмы, что ураганом ворвалась в его жизнь, разделяя на пресловутые «до» и «после». Но за этим хаосом мыслей крылось запретное желание. Коснуться любимых губ. Раствориться в этом моменте, даря друг другу вечность. Согреться тем теплом, что так необходимо обоим. И Корнелия, не раздумывая, осторожно прижимается к губам Калеба. Нежно и трепетно, будто боясь разрушить этот миг. Поцелуй, наполненный осознанием неминуемого конца, рвет на части. В него вложено столько боли от прощания, столько сожаления о том, что вышло именно так. Столько любви. Сумасшедшей, взрывной, неправильной, но такой настоящей. Разорвать поцелуй было сравни пощечине, от которой потом еще долго горит кожа. Только физическая боль не сравнится с той, что ощущали эти двое от несправедливости бытия. Корнелия утыкается лицом ему в плечо, будто желая скрыться от этой убивающей реальности, пока он вдыхал сладкий персиковый аромат ее волос. Тот самый аромат, которого всегда было ничтожно мало что бы надышаться и который в скором времени перестанет быть частью его жизни. — Возможно, если бы мы встретились в следующей жизни, при других обстоятельствах, то и наш финал был бы совершенно другим. Корнелия прикладывает свою ладошку к щеке мужчины, бережно поглаживая его скулу, зная, что это последнее прикосновение. Чувствует, как Калеб накрывает своей рукой ее, будто желая подарить хоть грамм собственного спокойствия. Голубые льдинки скользят по лицу Калеба, цепляются за каждую деталь, запоминают, запечатывают навеки в памяти облик любимого человека. Корнелия делает ставку на воспоминания, ведь только они будут ее единственной панацеей от одиночества, на которое обречена ее грешная душа. Секунда, и она растворяется в воздухе, оставляя Калеба совершенно одного. Навсегда. Больше никогда не явится к нему, желая урвать хоть унцию его любви. Не потревожит покой. Не подарит свою страсть и не коснется того, к кому так рвется душа. — До встречи в следующей жизни, Корнелия, — тихий голос, полный отчаяния и сожаления, звучит в пустоту.