Роща наших тайн

Евангелие от Матфея. Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: "ракá", подлежит синедриону; а кто скажет: "безумный", подлежит геенне огненной. Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой. Жаркий ветер обдувал щёки, растрепывал волосы, небо было голубым-голубым, совсем безоблачным и тихим, редкие растения, что росли, казалось, в неизмеримо большом поле, по которому шёл сутулившись и старательно прикрывая глаза маленький Фёдор Достоевский, приветливо покачивались в разные стороны, создавая лишь боʼльшую атмосферу одиночества. Поле было действительно большим, горизонт сводился к желто-голубой полосе неба и земли, а вдали виднелась одна большая гора, без снега на верхушке, который, пожалуй, был бы кстати. И на всё это пространство приходилась одна протоптанная дорожка, ведущая к такому же большому с виду, серому, неприметному зданию. Совсем неродное место, хотелось поскорее развернуться и убежать обратно в поезд, до дома, но мальчик лишь поджимал губы, вдыхая побольше свежего воздуха и хмурясь. Внутри поселилось некое неизвестное доселе мальчику чувство, это было чем-то боʼльшим, чем простой дискомфорт. Тревожность, усталость, всё вкупе с нарастающим плохим предчувствием. Отец с тётей шли впереди, под зонтиком, спасающим от солнца, всё это было в гробовой тишине, из звуков один ветер. Пусто, холодно, непривычно. Он уже успел устать, ноги тянуло, хотелось бесстыдно лечь посреди дороги и уснуть, но мальчик продолжал упорно идти вперёд и наконец оказался внутри старой постройки, которая с первого взгляда как будто и вовсе пустовала. Там было чисто, двери оказались не заперты и сам храм особо ничем огрожден не был, перед входом висела табличка с японскими иероглифами, что-то определённо обозначающими, а входя внутрь внезапно ощущалось полное умиротворение и спокойствие. Он не был похож на все те многочисленные церкви, в которых мальчик успел побывать в своей стране, архитектура чем-то напоминала европейский типаж, большие, разноцветные ветражи, детализированность и преобладающая серость. Как будто здание было построено ещё далёких два-три века назад. Но даже эстетическое удовольствие вкупе с поглощающим умиротворением, исходящими от этого места, создающим тем самым ложное чувство безопасности, не могли заглушить маячащую в сознании тревогу и гробовую тишину, прерываемую лишь тихим стуком тётиных небольших каблуков. Они вошли, по всей видимости, с центрального входа, поэтому попали сразу в самое сердце храма, где посреди свечей и икон в самом центре, в комнате без окон была возведена статуя, представляющая из себя медное изображение распятого Иисуса Христа в больше, чем средний человеческий рост и прибитой к центру стены, создавая тем самым мрачную атмосферу. В памяти мальчика этот день ярко опечатался, особенно зал, в который он первым делом попал, ведь именно он чуть позже будет сниться ему в самых страшных снах, вместе с детально обромленной, позолоченой «кровью» на голове символа Христианского спасения, ведь он будет молиться там каждый день. Житейский быт обывателей храма не отличался ничем особенным для Фёдора от всех прошлых лет его жизни: всё та же дисциплина, всё те же молитвы и чтения священных писаний по несколько раз на дню, всё та же пресная еда и посты. Единственное, что отличало это место от родного дома помимо совершенно другого климата и менталитета, так это белокурый мальчик его возраста, который выделялся поразительной гиперактивностью. Он отличался от многих детей, которых удалось мальчику встретить раньше, он был намного более неусидчивым и разговорчивым, буквально светился радостью и чем-то не по-детски искренним. Сначала тот даже раздражал его, но позже, то ли от безысходности, то ли просто от скуки Фёдор начал общаться с ним всё больше, пока в конце концов не осознал его своим лучшим другом, причём совершенно противоположным ему самому. Он всё ещё не чувствовал к тому привязанности, но понимал, что относится к нему как-то иначе, чем к другим окружающим. По-доброму иначе. И если бы ему дали выбор, кого спасти в случае смертельной опасности из всех знакомых ему людей, если не считать его самого, то он неприменно выбрал бы Колю. Так звали белокурого мальчика, который тоже родом оказался из страны, где помимо всех прочих говорят на русском. Тот, несмотря на его показную гиперактивность, а Фёдор считал её напременно показной, чем-то отличался от других активных детей, что он раньше встречал. Мальчик оказался интересным, возраст его совсем ни о чем не говорил, ведь уже в свои ранние годы он прозрачно видел всю гниль людских душ, страдая от собственной "чистоты", но совсем не желая её поскорее запятнать, а наоборот, желая высвободиться из запретой клетки, наполненной доверху порочным, заразным людом. С ним тот почему-то не постеснялся поделиться такими своими мыслями, да что уж там, даже жестоким, как оказалось, взрослым, мальчик осмеливался высказывать свои чувства, но они, как оказалось, совсем не любили слушать горькую правду, наказывая своего маленького обидчика, либо запрещая ему говорить, называя словоблудом. Достоевский же прекрасно понимал его чувства. Несмотря на строго ограниченный список литературы, составленный его отцом, ведь тот определённо знал силу посвящения других книг, мальчик всё равно умудрялся брать в библиотеке, либо воровать на время у самого отца разные книги, прекрасно раскрывающие тему меркантильного, жадного и жестокого потреблядского общества. Так что Фёдор разделял его чувства и впервые в жизни почувствовал благодарность за свою так называемую "эмпатию". На этом и сложилась их дружба: он прекрасно понимал Николая, став единственным таким человеком в его жизни, а тот, в свою очередь, превлекал Фёдора тем, что совершенно самостоятельно, каким-то особым чувством понимал всё вокруг, одоновременро становясь мученником своего ума, и с самого детства не имея ни права выбора, ни права слова, пока самому Фёдору приходилось много читать, анализировать и складывать так называемый пазл по кусочкам в одну огромную картину погрязшего в грехе общества. Да и не только на обществе сошлись эти двое. Однако, даже несмотря на чувствительность Коли, между ними всё равно негласно ощущалась огромная пропасть в которую помимо разных нравов и решения проблем входило ещё столько вещей, что и целого романа в трех томах не хватит, чтобы все эти вещи описать. И маленький Достоевский чувствлвал почти физически разницу между ними при разговорах, но даже так, он был не против. С отцом же у него были натянутые отношения сколько Фёдор себя помнит, и даже невзирая на холод со стороны родителя, детская любовь оказалась сильнее. То ли это была простая привязанность, то ли настолько сильно хотелось соблюдать Божьи заповеди, что даже против такого плохого человека он не хотел идти, но любовь среди многочисленных чувств оставалась. Пусть она была и небольшой, пусть её и сложно было разглядеть за их нескончаемыми разногласиями и в целом такое чувство Фёдору было неведомо, оно было. Чего, конечно, нельзя было сказать о Николае, который по отношению к Михаилу, как и ко всем остальным священникам относился как минимум несерьёзно, ну а как максимум презирал. Однако это не мешало их дружбе, правда в их семейных ссорах, которые не раз происходили у люда на глазах, Коля часто разглядывал жестокость по отношению к другу, интерпретируя для себя совсем неправильно, но, как позже оказалось, выгодно. Заглядывая немного в будущее можно было понять, что и Коля станет жертвой так называемой пропаганды Достоевского, основывающейся на слабостях своих жертв, его друг же был самой лёгкой из всех, которые только можно было представить, ведь из-за того, что они были так долго знакомы и Коля рассказывал о своих мыслях и чувствах так много, распознать его главную слабость не составляло труда, правда убивать его никто не собирался, но об этом потом. Важно то, что Коля думал, будто бы собственный отец Фёдора пичкал бедное дитя веществами в попытках сделать покладистей и заодно внушая слепую веру в Бога, но это было не так. Да, в его детстве действительно фигурировала физическая и моральная жестокость, но дальше "дозволенного" не заходило. А в Бога он верит и по сей день по собственной воле, правда, конечно, есть в этой вере один удивительный нюанс... Главными жертвами сект в первую очередь становятся те люди, которые не могут найти понимания и поддержки во внешнем мире, чувствуя вечное одиночество, пока сами секты строятся как раз на взаимопонимании. И как бы кто не отрицал, религиозные культы - это тоже своеобразные секты, в которые вступают слабые, беспомощные люди. Во время молитвы христианин либо просит, либо благодарит, либо разговаривает, а прося что-то у кого-то люди в большинстве своём надеятся на понимание, которого и нет в их жизни. Фёдор с самого детства чувствовал себя непонятым, нигде и ни с кем не мог поговорить на равных, а вот в молитвах как раз находил понимание. Просто дело в том, что если взглянуть на это с точки зрения атеизма и психологии, то получая ответ от Бога в процессе молитвы, люди получают ответ как бы от самих себя, а мы априори не можем быть умнее самих себя в текущем временном промежутке, и не только умнее, мы в целом не можем быть лучшей, будущей версией себя именно в данный момент, поэтому Фёдор и находит понимание в Боге, как бы находя его у самого себя и нигде более. Поэтому и по сей день эта вера так сильна в нём. Он сам строит образ Бога в своей голове, даже несмотря на бесконечное перечитывание Библии, где и описывается, так сказать, исходный Божий образ. И он сам, может, в глубине души всегда понимал это, но не признавал и признавать не хочет, что понимаемо, однако Николаю знать об этом совершенно необязательно. Мысли о побеге закрадывались в их головах давно, первее, конечно, у свободолюбивого Николая, однако Фёдор очень долго сопротивлялся. Жизнь в храме его устраивала, пусть у него и не было безграничной свободы в каком бы то ни было понимании этого слова, быт казался ему не таким уж и тягостным, скорее привычно-блеклым, бесконечно долго тянущимся, но всё-таки не мучительным, а друг же его придерживался абсолютно противоположной позиции. Достоевский часто предлагал сбежать ему одному, говорил, что ни за что не выдаст куда тот подевался и совершенно не держит белокурого, но на все эти слова Коля лишь отмахивался, упрямо настаивая на том, что они вообще-то теперь лучшие друзья, а друзья должны держаться вместе, поэтому тот его не бросит. Делать было нечего, дни продолжали тянуться, пока одна случайность не заставила Достоевского поменять свой взгляд на это. Долгое время Фёдор не мог вспомнить как и почему убил, видимо, сознание пыталось спрятать от него травмирующее воспоминание, ведь он был ещё совсем молод, но время лечит, и спустя несколько месяцев ему удалось, пусть и через боль, но вспомнить некоторые подробности той ночи. спустя долгие шесть лет после переезда —И когда вы простираете руки ваши, я закрываю от вас очи Мои; и когда вы умножаете моления ваши, я не слышу: ваши руки полны крови. Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды; спасайте угнетенного; защищайте сироту; вступайтесь за вдову. —Остановись. Что ты понял из того, что только что прочёл? — с раннего возраста Фёдор имел страсть к прозе, как и к литературной деятельности в целом, поэтому уже к годам десяти начал чиркать какие-то стишки на обрывках бумаги, чуть позже даже решившись завести отдельную тетрадь для этого, правда, естественно, тщательно скрывая её от чужих глаз, особенно от отцовских, ведь тот был категорически против того, чтобы Фёдор становился писателем, аргументируя это тем, что «в наше время это - не дело» и настаивая на том, чтобы сын пошёл по его стопам. Сейчас же эта великая тайна раскрылась, и всё было бы не так плохо, если бы стихи эти просто существовали как объект наполненный отстраненными темами, однако большая их часть была всецело отдана теме греховности, в частности убийств, а между строк можно было прочечть заинтересованность в них самого автора, то есть, непосредственно Фёдора. Строгий отец воспринял это как намёк, поэтому был крайне зол на такую выходку сына. Тот был не дурак, и прятал эти записи долгие годы очень тщательно, но обстоятельства бывают разными, и недосып сыграл свою роль в его вечернем ритуальном перечитывании пары строк, что он написал сегодня, и, не успев её спрятать, Фёдор попросту уснул рядом с тетрадкой, а пришедший навестить его посреди ночи, как это обычно и бывало, Михаил, решил взглянуть на инородный объект рядом с ним, позже не поцеремонившись разбудив и самого Фёдора. —Убийство, как и мысль о нём - равноценный грех. —Скажи мне, разве ты не знал этого раньше? — комната, в которой они находились, принадлежала младшему Достоевскому и была отделена от общежития, где жили другие люди его возраста и "чина", однако, так вышло, что ему досталась личная. Здесь все также присутствовал Японский минимализм; кровать, тумба, письменный стол и небольшая книжная полка, где помимо книг лежали и его личные вещи, а ещё совсем небольшое окно. Атмосфера была нагнетающей, руки были немного холодны от страха и потрясывались от выброса адреналина, ведь его так грубо разбудили от блаженного сна. Хотя слышимость в этих стенах была не такой плохой, люди уже привыкли, что временами, по ночам, из разных уголков этой церкви могут доносится крики, поэтому церемониться с физическими наказаниями тоже не стали, и всё же Фёдор и без того был тих и молчалив. Конфликт мог стать почти бытовым, парень привык, что ему почти никогда не давали личного пространства и пространства для размышлений, широкого кругозора, но, даже с учетом многочисленных запретов, Фёдор с каждым годом становился умнее не по годам, умнее, чем собственный отец в свои-то годы, что второму, непременно, не нравилось, и он тщетно пытался устранять на корню каждое рвение сына к свободе. Однако, этой ночью что-то было не так. Какое-то пьянящее чувство дурманило молодое сознание, такое доселе незнакомое, которое слилось воедино с усталостью, раздраженностью и такой надоевшей за все эти годы маской спокойствия, чувство, которому можно было бы дать определение «возможность дать отпор». —Знал. Но, как писал Шекспир: удушлив смрад злодейства моего на мне печать древнейшего проклятья: убийство брата. Жаждою горю, всем сердцем рвусь, но не могу молиться. Помилованья нет такой вине. Как человек с колеблющейся целью, не знаю, что начать, и ничего не делаю. Когда бы кровью брата был весь покрыт я, разве и тогда отмыть не в силах небо эти руки? Что делала бы благость без злодейств? Кого б тогда прощало милосердие? Мы молимся, чтоб Бог не дал нам пасть, иль возвысил из глубины падения. — жжение опалило его правую щеку, когда твёрдая мужская рука ударила её. —Это слова прегрешного Клавдия, и он был прав лишь в первых своих строках: «нет помилованья такой вине». Молиться нужно и можно всегда, даже через нечеловеческие усилия, через боль и агонию, молясь мы распускаем бесов, что поселились глубоко в твоей голове, отродье. — тёмные воспоминание одно за другим всплывали в памяти из глубокого детства, каждое больное слово, каждый удар и пощечина, каждая детская слеза отзывалась в груди громким рёвом ярости, что была так незнакома Фёдору, и вдруг в глаза бросился нож, который мирно лежал на тарелке с очищенным и полу-надкушенным яблоком, что он оставил после ужина на тумбе. Самоконтроль всё ещё был при нём, он смотрел в глаза напротив, в злые, строгие, и такие родные глаза напротив, испытав на секунду, всего на одну секунду чистое отвращение к их обладателю, совершенно пропуская мимо ушей нотации, а затем прикрывая глаза, когда в его сторону было отпущенно ещё одно рукоприкладство… А потом был Николай, скорый побег, и скитания по улицам. Он смотрел на окружающий мир, на такого знакомого и одновременно совершенно далёкого друга, и всё вокруг ему казалось нереальным. Собственные голос, мысли, тело, движения; полное отчуждение. И всё же время шло, времена менялись, старое забывалось и ему на смену приходило хоть какое-то новое, с каждым рассветом всё больше хотелось двигаться куда-то вперёд, и он не был против этого желания. К Библии он не притрагивался ещё месяц, и молиться в себе сил не находил, лишь одной тёмной, глубокой ночью сбежал из очередного хостела, в котором они временно остановились, пока все спали, и, как и предрекал отец, в страшной агонии встал на колени, на грязный асфальт пред закрытыми вратами церкви, начав судорожно молиться, вымаливать себе прощение, умываясь слезами и захлебываясь ими же, он сидел там и не видел ничего, кроме посверкивающего на куполе в свете луны креста Иисуса, будто ещё мгновение и он сольется с ним воедино, став лишь отголоском прошлого, превратившись в такой не вечный луч. Ответа не следовало спустя час, второй, и даже просидев там всю ночь он не смог найти в себе сил на самопрощение, как будто Бог его совсем не слышал, и был совершенно далеко, и даже ни один ангел не смог спуститься к нему, хоть на минуту, краем уха послушать, о чем молиться этот несчастный ребёнок, что просит простить и от чего распинается в объяснениях, почему обмораживает руки и щёки, и почему даже плохие люди, живущие в ночных переулках обходят его стороной, никто. Снова он остался совсем один.

***

В какой-то момент в его жизни появилась тётя, с которой он, вместе с уже покойным отцом переехал в Японию ещё в далеком детстве. Он был не удивлён тому, что женщина его не стала осуждать, и даже больше, предложила свою помощь, но никаких тёплых чувств он изначально к ней не испытывал. Пока не понял, что они так похожи с матерью, и не почувствовал её родительскую, нежную любовь, от которой отвык. Единственным ярким воспоминанием о матери стали бесконечные ссоры с отцом, и её свежий труп в окровавленной ванне. Это было самоубийство, и он был первым, кто её нашёл, это было ещё раньше их переезда в Японию, тогда его отец только начинал свою вторую деятельность помимо работы священником. Никто не оберегал его, даже не пытался, тётю с отцовской стороны он в доме стал чаще видеть как раз после смерти матери, и он совсем не помнит своих чувств к окружающему миру, как будто все через вату, пелену, толщу воды, особенно эмоции. Тогда он остался как будто и вовсе без родителей, ведь отец взваливал на него непосильную ношу, всегда относился как к взрослому, требовал как со взрослого, так что вырос он рано, что и не было удивительным. Но теперь… теперь, когда он потерял какую-либо надежду на родное тепло, он внезапно ощутил его в полной мере, пусть и сопротивлялся первое время, даже почти избегал встреч с тётей, однако в конце концов снова доверился, всецело послушался, и привело это к чему-то не менее жестокому. Уже когда был открыт лечебный центр, когда просвет на будущее наконец-то появился и он действительно захотел помогать другим, чувствуя, что рядом кто-то есть, внезапно оказывается, что и она покончила с собой. Он похоронил её в феврале, под деревом сакуры, вместе с Макото и Николаем, и тогда же решил, что теперь у этого центра есть другое предназначение. Он хочет знать, почему людям так нравится делать больно друг другу. Он ненавидит тех, кто покончил с собой, и также ненавидит тех, кто пытается или пытался так сделать, это больно. —Теперь ты меня понимаешь, Дазай?