Роща наших тайн

Солнце сильно напекало своими жаркими, физически ощутимыми лучами, словно пытаясь пробить насквозь, но будучи не в силах, лишь заставляло щуриться и потеть, пока девятилетний Фёдор Достоевский в компании своей тёти и отца сидел в вагоне скоростного поезда, который сейчас проезжал сквозь поля, которые километрами простирались вдаль. В вагоне было чисто, он был не так стар, выделялся лишь разложенной едой на небольшом столике и громоздкими чемоданами на верхних полках. До этого мальчику впервые посчастливилось слетать на самолёте до Токио, а теперь же с Йокогамы они ехали уже вторым поездом в город, название которого он и выговорить толком не мог. В незнакомом мальчику посёлке было гораздо жарче, чем в родном Петербурге, это ощущалось даже в теньке, где он смирно читал то, что дал ему отец. Переезжать совсем никуда не хотелось, пусть в своём городе, полного холода, моросящих ежедневно дождей и неприветливого менталитета он и ощущал себя одиноко, но это было его родное место, от этого становилась еще тоскливее мысль о том, что его слово ничего не значило, и он был вынужден молча следовать за хмурыми взрослыми, куда бы они его ни повели. Он не понимал, зачем они едут куда-то, новость о скором переезде просто сбила его с ног своей внезапностью, но спросить что-то Фёдор в себе сил не находил, так что просто время от времени молчаливо поглядывал в окно, в смутной надежде на поиск ответа. За дверью их вагона бегали другие дети, был слышен их смех и топот, они говорили на не до конца понятном мальчику языке, так что казались ещё более необычными, иногда мелькали и взрослые дяди в костюмах, проводники, молодые девушки азиатской внешности… один раз ему даже удалось увидеть странного мужчину, что посреди жаркого лета был в чёрном плаще, быстро направляясь в конец поезда. Но все эти люди не заставляли трепетать его так сильно, как дети. Они казались ему недосягаемо-странными, не только эти дети, что сейчас бегали за дверью вагона, а в целом. Такие своевольные, капризные, шумные, неусидчивые и свободные… то, к чему он так не привык, и если бы не было на свете людей, кроме его отца с тётей, то Фёдор бы даже не подумал, что детям свойственно так себя вести. Всё свое детство он помнил отцовскую строгость и требовательность к порядку, к которому вследствие был приучен почти с рождения. Ему не давали плакать, не позволяли капризничать и всегда приказывали беспрекословно слушать взрослых, чьи решения он иногда, а если честно даже часто считал нерациональными, но уже привык. Он закрыл Библию, не в силах сосредоточиться, поэтому решительно намерился проспать всю оставшуюся дорогу.

***

Яйцо, скорлупа, рождение и смерть, люди, Бог. Всё это кажется бессвязным бредом вне контекста, но ведь если так подумать, такое вынашивание потомства почти доведено до идеала самой природой. Цыпленок изначально рождён в скорлупе - место надёжно защищено, он всё ещё внутри своей матери, затем на свет он выходит до сих пор в скорлупе, недоношенный, но продолжает развиваться внутри этой же так называемой оболочки и самостоятельно пробивается своим клювом наружу. Помимо "живых" яиц есть и обманка для хищников, в виде пустой скорлупы, которые норовят съесть ещё нерождённых цыплят. Курицы не умирают при "родах" от боли, не теряют зрение и тому подобные вещи, только при странных обстоятельствах, или при обстоятельствах, обусловленных болезнью. Таким образом всё, что ей остаётся, это высиживать эту самую "живую" скорлупу, взаимно даря тепло живым организмам - единственное, что нужно этим яйцам для дальнейшего развития в этой самой скорлупе. Не то, что у людей. Хомо сапиенс - вид животных, которые сами по себе на планете бы и недели не прожили, они разбирают всю планету по кусочкам для собственного удобства, это ли не эгоизм в чистом виде? Они рождаются плоть о плоть, предоставляя рожающей невыносимую боль, но мало того, пока эмбрион находится в стадии развития, ему необходимы витамины, отстранение от внешних раздражителей, правильный рацион питания и тому подобные муторные вещи. И не дай боже будущая мать имеет вредные привычки разного характера. Люди погрязли в отчаянии, проблемах и собственном, почти ребяческом нежеланием брать ответственность, никак не в силах перерасти это. Всё это давит на их психику, сводя с ума, от чего им не остаётся ничего другого, кроме эскапизма посредством алкоголя, курения, или ещё чего похуже, а другие люди, к которым судьба более благосклонна, меркантильно решают зарабатывать на чужих проблемах, производя все эти товары, и мы не в праве их осуждать. Знаете, мы действительно не в праве осуждать их, но вы сами правда хотели бы прожить всю жизнь на одном только уходе из реальности? День ото дня как на американских горках, построенных на играх с собственными эмоциями и лжи самому себе. Это лишь доказывает, что общество пронизано капиталистическим строем, всё крутится вокруг денег, материальных благ и простых физических потребностях, на это жалко смотреть. Бог - это то, в чем люди находят отдушину. Он придает не только смысл жизни, но и является в некоторой степени надзирателем. Произошло что-то плохое? заслужил, Бог наказал. Трудности в жизни? будь сильнее, Бог послал тебе испытание, значит, ты в силах справиться. Таким образом Бог является для человека "скорлупой", только большинство людей намного слабее цыплят, они не хотят проклевать себе выход из этого купола, ведь за скорлупой целый огромный мир, ответственность, которая лежит только на тебе, никакого Бога, или Вселенной, хищники, от которых тебе придётся защищаться самому, люди избегают ответственности. Только представьте, что Бога нет и рождение человека в этой вселенной абсолютно сумбурно, ничего не имеет смысла, всё абсолютно случайно, ты в силах сделать всё, что в твоих возможностях, а преград как таковых и нет, нормы морали, установленные обществом, действительно существуют лишь в голове, они созданы для какого никакого контроля над социумом, Бог - это тоже установленная норма морали, контроль над неосознанными, и для общества это важная составляющая, ведь без Бога человек - ничто. Глупо ожидать от людей осознанности, ум, в обширном его понятии - вещь субъективная, редко можно проложить для всех единственный путь, который будет являться оптимальным для достижения осознанности, но это и прискорбно, ведь какой-либо утопии человечество не достигнет никогда. В данном контексте слово "утопия" обозначает последнюю стадию развития человечества, когда оно достигнет идеала, полной осознанности, когда уже улучшать будет нечего и некого, очень смутно верится даже в то, что люди доживут до следующей пятницы, не говоря уже об утопиях. Всё это наталкивает на одну единственную мысль - зачем? Очнулся Дазай от галлюциногенных видений в незнакомой обстановке, сразу же вновь зажмуривая глаза от яркого света. Тело ощущалось ватно, вокруг было тихо и пусто, он лежал на чем-то мягком, тщетно пытаясь протереть глаза. —Ну и здоровье у тебя, Дазай-кун. — в размытом силуэте Осаму признал Николая, а от такой компании сразу, после блаженного спокойствия глаза открывать совсем расхотелось. —Что..? — раскрыть очи всё-таки пришлось, оказалось, лежал он на матрасе в какой-то комнате, по планировке очень похожей на его прошлую, и, учитывая то, что с парнем они здесь одни, можно было догадаться, кому принадлежат такие "апартаменты". —Ты съел Священный Плод впервые, я уверен, поэтому твой организм немного перенапрягся от количества плода. — белокурый улыбался как ни в чем не бывало, сидя на краю матраса и с интересом наблюдая за Дазаем. —Что это за наркотик? — собеседник улыбнулся ещё шире. —Не понимаю, о каких таких наркотиках ты говоришь? — шатен отвернул голову, чувствуя лёгкий жар, вместе с постепенно приобретающими чувствительность конечностями, параллельно намереваясь больше не говорить с Николаем. Толку никакого, только мозг пытается ему промыть. Ту информацию, что он так жаждет получить, лучше узнавать у Фёдора, из него-то Дазай очень рассчитывает выпытать много об этих веществах. —Как ты себя чувствуешь? — в ответ слышалось молчание. —Молчишь. Ну и молчи, я же вижу, что у тебя жар, весь красный. Сейчас пойдём в тёплый душ. —Я никуда не пойду с тобой. —Бинты что ли жалко? —Их тоже. — шатен опустил взгляд на виднеющиеся из под рукавов бинты, припоминая слова в записке о том, что Фёдор должен вернуться нескоро. —Значит холодный компресс. —Куда уехал Дост-кун? — Николай уже был на пол пути к выходу, как вдруг с вновь ехидной улыбкой обернулся, чётко выговорив на незнакомом Дазаю языке «по грибы», не выслушивая дальнейшие расспросы собеседника. Через пару минут на лоб Осаму был бережно наложен компресс со льдом, который тот первое время отказывался принимать по неизвестным причинам, но позже, как это обычно бывает, с наслаждением закрыл глаза под гнетом физического блаженства. Влажный груз льда на лбу ощущался как панацея, состояние было уже намного лучше, хоть и прошли всего считанные минуты, конечности перестали быть ватными, координация и стабильный отсчёт времени вернулись, просто будто ненадолго упал в обморок, не от каких-то веществ. Понятно было, что это какой-то наркотик, влияющий на сознание, но что именно это было и насколько быстро оно может помутнить разум Осаму не знал, так как уж очень плохо разбирался во всем этом. Но вот что удивительно: остатки кашля после его месячной болезни совсем прошли, и то время казалось ему каким-то очень далёким, будто не пару дней назад, а месяца, года. Фёдор, по всей видимости, действительно хорошо на всём этом зарабатывает, раз смог оплатить столь качественное лечение. Николай же приказал ему весь день лежать здесь и желательно ещё поспать, не снимая холодный компресс, пока не растает, а чуть позже поесть что-нибудь из маленького хостельного холодильника, что стоял в углу, естественно прекрасно понимая, что какое-то из его требований точно выполнено не будет, но всё же скрываясь в дверном проёме, перед этим заперев за собой дверь. Тучи за окном начали рассеиваться, в комнате всё также было тепло, а привычные бинты на собственном теле придавали уверенность движениям, Дазай тихо лежал на матрасе, изредка поворачивая голову к окну и размышляя, в послушных попытках уснуть, но лёд постепенно растаял, а уснуть так и не удавалось, поэтому молодой человек решил всё же тихо сбежать обратно в дом, так как там было больше чем заняться, да и может Фёдор, которого так хотелось расспросить, вернётся пораньше, а то и уже там. Вчера ночью они были так близки, воспоминания при первом упоминании этого человека тёплым шаром лопались где-то в груди, разливаясь мурашками внутри тела, где-то около солнечного сплетения. Никогда и ни к кому доселе ему не хотелось быть привязанным, слитым воедино сознаниями, ему непременно хотелось узнать что творится у него в голове, разгадать все тайны, что он бережно хранит в тёмных уголках своего разума, узнать больше о его прошлом, семье, любовницах… Никогда Дазай не решался на то, чтобы всерьёз позволять себе и себя любить, но выводы были слишком самонадеянными, поэтому было и страшно. К тому же любовь понятие для него субъективное. В чём она выражается? В поступках? Мыслях? Слащавых речах? Всё сразу? Нет, это всё не для него, но то, что он испытывал к брюнету нельзя назвать как-то иначе, чем симпатия, в том, или ином смысле. Его жизнь чем-то похожа на большую реку в тёмной роще, глубокой ночью, чаще всего её течение спокойно, размеренно, пусть впереди всё ещё мрак ночи, но временами её течение ускоряется и может принять совсем неожиданные повороты, она может начать впадать в разные озера, и сколько её ни пытайся перекрыть - всё равно оживает, с ещё более усиленным течением продолжая свой путь, всё во мраке, всегда неизвестность. Выбраться из комнаты труда не составило, она находилась на первом этаже первого основного корпуса, и окно легко открывалось, давая выйти на всё ту же площадь, где по утрам включали гимн. Правда трудности возникли с собственной скрытностью, так как там играли в какую-то игру с мячом люди, однако опыт у шатена в скрытности был, ведь в своё время ещё живя в доме с своей большой семьёй он часто желал передвигаться по дому не привлекая вообще ничьего внимания. Дойдя без нежеланных встреч до теперь, при солнце, почти незнакомого домика, он аккуратно закрыл дверь. Ключей хозяин этого домика ему пока так и не дал, да и вряд ли люди здесь ими часто пользовались, в конце концов бояться здесь должно было быть некого, учитывая концепцию этого заведения, так что запираться не приходилось. Окна до сих пор были плотно закрыты шторами, не позволяющими пробиваться сквозь них свету, поэтому Дазай решил немного приоткрыть "занавес" и взглянуть на комнату в свете дня. Конечно, гласно ему никто не запрещал сделать этого и раньше, но что-то подсказывало, что Фёдор очень не любит когда в его доме появляется свет. Он в целом чем-то очень походил на вампира, чаще предпочитал тень, открытым, даже временами добродушным был куда чаще ночью, чем днём. Конечно, не без исключений. Интерьер в комнате действительно совсем не изменился при свете дня, точно такой же, как прошлой ночью. Открывать шторы полностью он не стал, а лишь лучик света аккуратно падал на подушку чужой кровати, ясно очерчивая пылинки, витающие в комнате, золотисто-белым цветом. Подушка была почти полностью разглажена, как и кровать, только небольшая вмятина от головы посередине этой самой подушки выдавала то, насколько долго она использовалась. Осаму вдруг подумал, что стоило бы и себе попросить кровать, видимо, ещё не успели, слишком быстро он приехал с больницы. Он аккуратно сел на простынь, как в голове тут же начали мерцать разные мысли, одна за другой: Фёдор после усталого дня плюхается на кровать животом, Фёдор целый день лежит на этой кровати, не желая вставать, так как у него выходной, Фёдор болеет на этой кровати, Фёдора нет ночью на кровати, он работает, Фёдор сидит с кем-то на этой кровати, Фёдор… Фёдор… Он плачет в эту подушку. Плачет ли? Насколько часто он может испытывать яркие эмоции? Что такого произошло с ним, что он решил рушить судьбы людей? Он говорил с Дазаем часами, но Дазай о нем знает лишь общие факты, конечно, некоторые из них известны не всем, но этого, кажется, так мало… Парень аккуратно берет подушку в руки, некоторое время пытаясь взять себя в руки, и осознать, что всё, о чем он сейчас думает - полная ересь, но руки оказываются быстрее мыслей и здравого смысла, поэтому он аккуратно преподносит ткань к лицу, вдыхая приятный запах чужого тела. Это сложно описать чувством, словом, любым прилагательным, это запах другого человека, нечто почти интимное, личная подушка, это заставляет внутри что-то подняться, а сердце взволнованно трепетать от фантомного чувства вседозволенности, от чувства, что ты заглянул куда-то, куда до тебя всем остальным путь был закрыт, как будто одним громким звуком этот хрупкий мир простого счастья эмоции можно было разрушить. Подушка была самая обыкновенная: белая, как в отелях, но старый, потрепанный вид словно придавал вещи душу. Он аккуратно лёг на кровать, не находя в себе сил и желания перестать думать о том, кто мог бы лежать на этой кровати также. Проснулся он тогда, когда за окном уже почти стемнело, на закате. В комнате было всё также тихо, даже чересчур, подушка всё ещё была прижата к телу, а шторы чуть раздвинуты. Первые пару секунд он даже не понимал где он, но как это обычно бывает почти сразу пришёл в себя, перевернулся на другой бок и вздрогнул. За письменным столом сидел Коля, спокойно поедая виноград и перелистывая страницу какой-то книги, не поднимая пока что взгляд на очнувшегося, чьё сердце после ритмичного отбивания резко заколотилось о грудную клетку от лёгкого испуга неожиданности. —Добрый вечер, Осаму-кун. — парень улыбнулся. —Что, неудобно на матрасах спать? —Я случайно… — опрометчиво высказал шатен, всё ещё будучи сонным и быстро отодвигаясь от чужой подушки, как от улики преступления. —Так ты не за сном лёг на эту кровать? — улыбнулся тот, откладывая книгу и кинув Дазаю плод фрукта, который тот из рефлекса успешно поймал. —Поешь, я тебе еду принес, не подглядывать пришёл. —Он уже приезжал? —Не волнуйся, твои прелюбодействуя с подушкой видел только я. — Дазай вдруг стал немного более хмуро, чем обычного. Его это не должно смущать, ну подумаешь, присел на кровать, уснул в обнимку с подушкой, и что, что она принадлежит другому мужчине? Но зная сам про себя свои истинные намерения на тот момент, он не мог придумать себе стоящего оправдания, поэтому молча съел любезно предложенный ему виноград. —Спасибо за фрукты, ты можешь идти, я проснулся и чувствую себя хорошо. — Осаму улыбнулся, окончательно встав с кровати и перекочевав на матрас. —Не будь со мной так груб… — наигранно-грустно протянул белокурый. —Я просто хочу наладить с тобой незадавшееся общение, скажи, ты же любишь выпить?

***

Дазай плохо разбирался в реакциях психоактивных веществ с алкоголем, или с другими наркотиками, потому побоялся их смешивать. Нет, не то чтобы он так сильно заботился о себе или даже о своей жизни, но просто почему-то именно сейчас умереть так случайно хотелось меньше всего, почему именно не знал даже сам Осаму, но всё-таки воздержался, однако от компании Николая в конце концов отказываться не стал, всё равно на ближайшие пару часов намечалась смертная скука одиночества. —Так значит, отец той женщины утопился? —Именно. — ловким движением длинных пальцев Коля открыл бутылку коньяка, легко улыбаясь и доставая с полки всё же две рюмки. Они расположились на кухне, за небольшим столиком, где в целом было всего два стула, после чего продолжил свой рассказ про женщину, что присутствовала на исповеди пару часов назад, когда Дазай так и не успел ничего о себе рассказать, из-за того что вновь упал в без сознания. —Тебе её не жаль? —Я повидал здесь много разных людей, старых, молодых, и у всех как у одного трагичная судьба, а я не люблю грустить, поэтому стараюсь не связываться с вами. —Со мной-то почему тогда связался? —Ты знал, что до тебя в этом домике Фёдор всегда жил один? — зелёные глаза сверкнули в свете закатного солнца, и Осаму впервые заметил странность этого парня. Второй его глаз был жёлтого цвета, но из-за схожести цветов это заметить с самого начала было не так легко, особенно когда не любишь смотреть людям в глаза, особенно, когда они прикрыты чёлкой. Из-за некого секундного смятения шатен не смог ничего ответить, поэтому тот продолжил. —К тому же до этого, кажется, ещё никто на моей памяти не пытался уйти из жизни так активно. — и Коля, закинув в почти буквальном смысле в себя алкоголь, кивнул на чужие руки, прикрытые лёгкой кофтой и бинтами. —К слову, ты не знаешь когда мне сюда перенесут кровать? Я понимаю, переехал, что ли, слишком внезапно, но я в больнице как-то успел привыкнуть к кровати… —А тебе её не принесут. — Гоголь получил немой вопрос в глазах собеседника, сдержав улыбку. —Фёдор сам, намеренно сказал никому не ставить тебе сюда кровать, ты ведь суицидник, он ненавидит таких как ты. —Но он ведь согласился поселить меня у себя..? — Дазай чуть встревоженно положил ногу на ногу, став немного серьёзнее, и скрыто, но взволнованнее. —Это не отменяет того факта, что он считает, что ты не достоин спать с ним на одном уровне. — словно невзначай бросил тот, совершенно расслабленно закинув руку на спинку стула и намеренно игнорируя реакцию собеседника на его слова, будто не осознавая, что здесь такого. —Понятно. — улыбнулся шатен. Он не любил два своих клейма: "неполноценный" и "суицидник", последнее особенно сильно словно задевало его, ведь оно совершенно рушило перед теми, кто об этом знает его маску паяца, о природе которой многие не знали, и Дазай не желал этого менять. Да, Фёдор при первой встрече осудил его за это, даже в достаточно грубой и прямой форме, но он даже не подозревал, что тот настолько презирает подобные шаги людей, даже неудавшиеся, и он понятия не имел, с чем столь яростная ненависть связана, но видя реакцию, а точнее её отсутствие у Николая на резкий упад настроения Дазая, он благоразумно решил ничего дальше про это не спрашивать, а и вовсе сменить тему, абсолютно не выказывая горького кома, что вздулся глубоко в душе от таких новостей, и норовил подкатить к горлу то ли злобной тирадой, то ли слезами, ведь он от кого-либо другого готов был услышать такие слова, но не от Достоевского, ведь ему казалось, что пусть в первый день тот и мог иметь предрассудки по отношению к нему, но теперь между ними что-то должно было быть по-другому, и было смертельно досадно от собственной ошибки такого рода. —Давно ты здесь находишься? — лёгкий, сладковатый запах спирта, смешенный с мёдом, сладостным ароматом растекался по лёгким, заставляя язык юного алкоголика почти раствориться в слюне. Казалось, над вопросом серьёзно задумались, щёки парня чуть порозовели уже от первой рюмки, так как белокурый не закусывал. Взгляд его стал поблескивать, но был чуть прищурен, от чего всё ещё оставался задумчивым, ну а пальцы были сплетены между собой и покоились на столе. —Давно. Знаешь, я много времени провожу с Фёдором, он всё мне доверяет. — он проницательно взглянул на собеседника, который мирно доедал оставшийся виноград, и на первый взгляд будто совсем никак не отреагировал на такую своего рода откровенность. —Но тебе и так нечего скрывать, не так ли? — улыбнулся он, доливая себе ещё коньяка. Вторая же рюмка всё ещё была полной, и её пододвинули ближе к Дазаю. —Я действительно не хочу пить… —Ну что ты, я ведь виноград не просто так принёс, он придаёт особый вкус этому чудному напитку. — Осаму в раздумьях взглянул на парня напротив, и через мгновение тоже выпил рюмку. Было ли это ошибкой? Нет, он умел пить, но в таком случае зачем всё-таки согласился? Дазай часто пытался анализировать других, понимать их мотивы и принципы, однако также часто думал, что у него это плохо получается, но в делах скользких он доверял своей интуиции, и старался основываться на сухих фактах, так что пару минут просидев в активно настаивающей на принятии алкоголя компании один на один понял, что от него определено что-то нужно, что-то, что трезвым он вряд ли скажет. Однако так вышло, что напился куда быстрее гость, чем сожитель хозяина этого дома, к тому же второй часто имитировал употребление напитка, чего так и не заметили из-за собственной болтливости. —Я помню Фёдора в детстве, он был совсем другим, таким проницательным, даже лучше взрослых понимал меня… — за окном уже перевалило за полночь, в окна тихо колотил летний, ночной ветер, а бутылка уже была пуста. Николай поникнув лежал головой на столе, его Японский приобрёл акцент, пока Осаму задумчиво облокачивался о спинку стула, ну а стол пополнился дешёвыми консервами в виде закусок, что они оперативно нашли в чужом холодильнике после четвёртой стопки. —Как вы познакомились? —О, это очаровательная история… — тот тихо рассмеялся, по-доброму сощурив глаза, словно вспоминая голос родной матери. —Я тогда был совсем мальчиком, впрочем, как и он, я был с самого детства одинок, всюду меня ругали за мой повсеместный смех и излишнюю иронизацию, пока я не встретил мальчика с тёмными волосами. Он жил и учился со мной в одном храме, я не помню своих родителей, всю жизнь меня воспитывали священники, но священники те почему-то были русскими, хотя родился я в пригороде, недалеко от Йокогамы, до сих пор не знаю, что это было за место. Одним из таких священников стал его отец, этого мужчину я встретил даже раньше самого Фёдора… если честно, я совсем не помню его лица, представляешь? совсем не любил на него смотреть, он был самым строгим из всех моих воспитателей. Михаил Достоевский, до сих пор неохотно вспоминаю. В храме никогда не было моих ровесников, детей в целом, мне было до смерти скучно, но я был таким упертым… всем на зло не менялся, сколько бы меня не били, сколько бы не заставляли голодать, ха-ха, неисправимый ребёнок. И как только я его встретил, как только понял, что смогу донимать а может и просто веселить кого-то ближе мне по нраву, что смогу с кем-то дружить, так сразу и налетел на него с расспросами, я даже не сомневался, что он тоже говорит по-русски, хотя ещё не знал, что один из воспитателей - его родной отец. Он оказался другим, он стал не просто моим другом, он стал кем-то, кому укротимы все мои черти, кем-то, кому впервые не всё равно, действительно не всё равно, он понимал меня, разделял со мной одиночество… я готов был сделать всё ради моего друга, мы росли вместе, но с каждым годом создавалось ощущение, что я знаю его всё меньше, в какой-то момент он стал совсем скрытным, ничего не ел и страдал от бессонницы, а отец продолжал обходиться с ним строго, я видел, как он насильно заставлял Фёдора принимать разные запрещённые вещества, так как у его отца было образование священника, просветителя, и тот таким образом действовал на сознание непослушного сына, буквально строя из Фёдора удобного самому себе человека, и вбивая в него религиозные принципы, почти на подкорку сознания. Он… однажды… одним вечером Фёдор пришёл ко мне и его руки были в крови, такой свежей, ярко-красной и поблескивающей в свете луны с окна, он сам выглядел напуганным, до мурашек, знаешь… когда все конечности постепенно немеют от ужаса, то же самое я ощутил от одного его взгляда. Он был в иступленном шоке, и я молча собрал вещи, окончательно решаясь сбежать вместе. Всё это событие отпечаталось в моей памяти как сон, тот уклад жизни которым я жил в детстве, места, люди, воспоминания… всё в тумане. Мы с горем пополам таскались по разным улицам, шли вдоль поля, в котором находился храм, искали себе новой жизни, а Фёдор рассказал мне, что ему стыдно, как он мучается каждую секунду, и что он убил почти случайно. Что хоть такие мысли и таились глубоко, в самых мрачных уголках его души, он всё равно не желал умываться чьей-то кровью, тем более кровью отца. Он и до этого был задумчивым, часто уходил в себя, а теперь и вовсе мог часами неподвижно задуматься о чём-то, даже взглядом уйдя в себя… Фёдор сожалел, что убил кого-то близкого, а особенно родителя, это ведь смертный грех, не соблюдение одновременно двух заповедей, непочтительность по отношению к самому Богу, и мне даже кажется, что кого другого это бы сломило, но не его, он сильный, чересчур принципиальный, и временами слишком сильно полагающийся на себя, но и это тоже его сила в каком-то смысле, я восхищаюсь им. — его глаза горели, грудь вздымалась в восхищённом жесте, щёки ещё больше порозовели а взгляд устремился в потолок, он будто совсем забылся в своих воспоминаниях, даже не совсем осознавая, кому и что рассказывает. —И вы нашли себе новый дом? — тихо спросил Дазай, который всё ещё был в сознании, потому пытаясь не спугнуть такой поток столь важной информации. —В одном из маленьких, многочисленных хостелов на краю Йокогамы, где мы временно поселились, нас совершенно внезапно нашла его тётя, которая тоже, как оказалось, работала в том храме, совершенно неожиданно для меня, я только тогда и узнал об их родственных связях, в первые минуты, как она представилась, я попытался было сбежать вместе с ним, но он сопротивлялся, я хотел бросить все вещи, лишь бы нас не забрали обратно, лишь бы Фёдора не наказали… но он был спокоен, и пошёл на диалог с той женщиной, оказалось, она совсем не сожалела о содеянном его племянником, она лишь хотела ему что-то передать, и дальше я совсем не слышал их разговора, но после этого Фёдор стал как будто более живым, он все ещё был хмур и тучен, но я заметил в нём живую, бьющую ключом идею. Много я его расспрашивал, но он был как самый твёрдый, непробиваемый камень, совершенно ничего не рассказал, сказал только, что его отец торговал наркотиками в его родной стране, имел некрупный бизнес, но основной доход получал именно оттуда, но потом его, кажется, начали разыскивать, и именно поэтому они переехали в Японию, вместе с соучастницей тётей, к знакомым, которые владели тем самым храмом, и тоже были замешаны со всей этой темой про вещества, и тогда-то Федя и решил продолжить отцовское дело… тётя ему помогала, а я хотел его отговорить, это ведь было так опасно, совсем не стоило того, ну и чёрт бы с его отцом, царство ему небесное, он ведь был плохим человеком, но моё слово ничего для него не значило, это стало для Фёдора единственным стимулом жить. Оказалось, что переживать было не за что, младший Достоевский хорошо вёл дело, даже лучше отца, несмотря на то, что на то время пока только имел вид на жительство, и не являлся гражданином этой страны… в общем, небольшими шагами мы пришли к тому, что он хочет и храм как у отца, но вместо храма получилось это место… знаешь, я в глубине души ненавижу этот исправительных центр, он губит не только прибывших, он и его губит… но это ничего, главное, что его тётя, что постоянно наталкивала его на грязные ходы и решительные действия тоже скончалась, правда вместо неё осталась её дочь, от местного, кстати, Японца, понятия не имею, где он сейчас… —В смысле..? — дальше белокурый, который пил уже из рюмки Осаму, так как уже упомянутый алкоголь в бутылке закончился, где оставалось лишь пару миллилитров спиртного, стал говорить на непонятном Дазаю языке, который и тот явно произносился плохо, но единственное, что он уловил, это «Макото-кун». —Макото является дочерью его тёти? — изумленно произнёс шатен, во все глаза рассматривая собеседника, который уже не мог ничего говорить, лишь напоследок кивнув, и укладывая отяжелевшую голову на стол.

***

В восемь утра входная дверь всё того же домика тихо скрипнула, туда вошёл сразу же зажмурившийся от запаха алкоголя, что буквально был, казалось, везде, Достоевский. Быстро осмотрев кухню, где на столе лежало два крепко на вид спящих знакомых тела, он сразу понял что именно вчера вечером пропустил, поэтому долго не раздумывая решил взять нужные вещи и уйти куда-нибудь в библиотеку, подальше от дальнейшего присущего подобным местам запаха похмелья, как вдруг замер, резко вспоминая, как обычно пьёт одно из этих тел под именем Николай, и какие от этого могут быть последствия. Тихое «блять…» прозвучало на русском языке в тёмном помещении, после чего последовал такой же тихий вздох надежды. Он понимал, что Гоголь мог наговорить или рассказать тому, кому об этом знать было ещё рано, и он судорожно пытался понять, кто кого пытался споить, и главное зачем. Стоя в комнате возле шкафа и старательно тихо забирая нужные сейчас бумаги, он резко вздрогнул и чуть ли не вскричал от неожиданности знакомого, хриплого голоса, настолько он показался резким. —Давно приехал? — в проёме стоял Дазай, немного помятый, растрепанный, не выспавшийся, выглядящий почти что больным и ужасно тоскливым от чего-то. —Только сейчас пришёл… —Понятно. — шатен тихо прошёл в комнату, остановившись около письменного стола и отведя взгляд в сторону, сам же облокачиваясь на этот самый стол, пока Фёдор сосредоточенно пытался хоть что-нибудь понять, наблюдая за ним и замерев. —Как дела? — попытался разведать общее настроение диалога Фёдор. —Ты действительно так сильно меня ненавидишь? — брюнет поджал губы, снова выпуская из сухих губ выдох, и подходя чуть ближе к столу, складывая руки на груди. —Что он тебе рассказал? — Осаму нескрываемо недоверчиво посмотрел на собеседника и поджал губы, рассуждая с чего начать, но вдруг услышал громкий звон и стук на кухне от упавшей, пустой консервной банки, после чего рассудительно молча вышел с брюнетом, который уже взял всё нужное, на улицу. В горах столь рано было своевременно холодно, пронизывающий ветер был почти отрезвляющим, машина, на которой видно и приехал Фёдор, стояла недалеко, она была всё ещё прогрета, поэтому они сели в неё почти без раздумий. —Я не чувствую от тебя сильного запаха спиртного, ты намеренно его споил. — сделал поспешный вывод хозяин машины, осуждающе но не высокомерно глядя на Дазая. —Нет, он просто не умеет пить. —Знаю… — очередной вздох. На дворе стояла утренняя дымка, где-то своевольно звучал сверчок, а лёгкий, но холодный ветер заставлял всю растительную поверхность небольшой полянки и леса медленно трепетать. —Я знаю о твоём детстве, я понял, почему ты это делаешь, но не могу понять одного, за что ты меня ненавидишь? и если всё же ненавидишь, то зачем вывернул всего меня наизнанку, позволил сблизиться с собой, дал мне кров? — Фёдор нахмурился, отвёл взгляд, снова задумался и взглянул на руль машины, аккуратно оглаживая какую-то его часть пальцем, в попытке собраться с мыслями, как вдруг словно озаряясь идеей. —Тебя же не сильно укачивает, когда ты долго едешь? — От такого неожиданного вопроса в ответ Осаму замер, в смятении глядя на Фёдора. —Просто ответь. —Ну… вроде бы нет. —Жди меня здесь. Ничего не успело измениться, лишь множество вопросов успело заполнить голову Дазая, как брюнет вернулся к нему с первого главного корпуса вместе с какой-то относительно большой сумкой, изначально на вид будто предназначенной для чего-то спортивного, отправив её на заднее сидение. —Ещё минуту. — какое-то время, и ещё одна сумка на заднем сидении, но уже с старшего корпуса. —Объясни мне хоть что-нибудь? —Ты правда ничего не понимаешь? —Представляешь! — впервые за долгое время Осаму сердился, не так явно, он не кричал, не собирался устраивать истерики, не бранился, лишь озлобленно глядел исподлобья на чересчур спокойного Фёдора, ведь ему хотелось получить простой, чёткий ответ на его такой же простой вопрос, почему тот так его ненавидит? Дазай вообще в отношениях с людьми старался избегать разладов, боялся попасть в водоворот страстей, но такое отношения этого человека к нему ставило его в тупик, ведь это совсем не вяжется со всем тем, что с ними происходило за небольшое время, проведённое вместе, потому даже почти обижало, но это не точно. —Что именно сказал тебе вчера Николай? — он сел в машину, закрыв все двери и заведя её, но шатен, из-за колотящего внутри чувства несправедливости, что вот-вот было готово вылиться непонятно во что, но точно не во что-то хорошее, так и не обратил на это должного внимания. Осаму никогда не было перед кем-то ужасно стыдно, когда те узнавали о его наклонностях, хотя одновременно было стыдно перед всем миром, и в первую очередь перед самим собой, но всё же с чужим осуждением он сталкивался почти повсеместно, поэтому привык, но чтобы его кто-то настолько ненавидел, что даже спать на одном уровне не хотел… он и сам в глубине души осуждает тех, кто не ценит свою и чужие жизни, хотел бы осуждать, но с собой уже ничего не мог поделать, ведь не мог объяснить всяк и каждому, что на самом деле умирать не хочет, он просто хочет жить по-другому, но не умеет по-другому, и учиться будто уже совсем поздно, уже не хочется, ведь другие первым делом подумают что вот, мол, видите ли жить на самом деле хочет, но почему-то всё равно пытается покончить с собой, а менять ему всё лень, и лишь один из десяти поймёт, что дело совсем не в лени. А после такого его клеймо суицидника и вовсе надгробную плиту впишется, врастет на веки вечные. —Это не важно… — тихо слетело с его губ, и больше он не сказал ни слова, лишь закрыв глаза и облокотившись на сиденье. Осаму не любил все эти драмы, не любил не понимать кого-то, кого понимать очень хотелось, и не любил в себе яркие эмоции, которые именно таковыми редко испытывал, будь то грусть, радость, или рассерженность, ведь их тяжело контролировать, и маску держать тяжелее, потому быстро остыл. —Поспи, через какое-то время сам всё поймёшь. — после этих слов машина погрузилась в тишину.

***

Засыпать Дазай совершенно не планировал, однако так вышло, что последние его поездки на четырёх колёсах всегда так или иначе сопровождались сном, поэтому его организм, уже из привычки, да и из-за недосыпа этой ночью, сам не позволил хозяину долго бодрствовать. Раскрыв глаза перед ним открылся вид пустой заправки в незнакомом ему месте, и быстро осмотревшись он понял, что пока что всё ещё в Японии, чему был очень рад, ведь чёрт знает что ждать от этого Достоевского. Фёдора рядом не было, людей тоже, за окном пасмурно, словно погода подыгрывала его настроению, совсем как обычно, нагоняла ещё большую тоску. Постепенно мысли стали из хаотичной кучи превращаться в множество разбросанных, недодуманных отрывков, из-за чего временами в голове как будто становилось совсем пусто, именно поэтому и былая рассерженность чуть притупилась. Вскоре в поле зрения появился сам Фёдор, который над чем-то сильно задумался, оттого даже не заметил очнувшегося Дазая, закрывая уже, видимо, наполненный бак машины, и положив в багажник ещё канистру с бензином, после чего вновь сел внутрь. Они молча переглянулись и поехали дальше. Брюнет молчал, Осаму ничего не понимал, но ему было все равно куда ехать, он лишь пытался без слов понять чужие поступки, как от него и ожидали. Выехав на какую-то из улиц Дазай понял, что он даже всё ещё в том же городе, Йокогаме, не то, что в другой стране. Вокруг ходили люди, город постепенно просыпался в свой выходной день, утренняя дымка постепенно рассеялась, а здания мелькали одно за другим, не давая сосредоточить взгляд ни на одной из многочисленных вывесок. Поездки на машине, даже короткие, всегда были чем-то занятным, не приходилось истощать свой неприспособленный организм для ходьбы, и передвигаться возможно два раза быстрее, если не учитывать пробки, но даже в них ему всё ещё нравилось больше, чем ходить пешком, ведь ты фактически в общественном месте можешь продолжать находиться в своей зоне комфорта, будучи не особым любителем социума. Люди не часто обращают внимание на водителей просто так, а тем более на того, кто сидит рядом, не то, что на прохожих, и из-за этого можно было без стыда рассматривать интересные предметы, магазинчики и небо, совсем как в детстве. Постепенно они выехали за город, больших зданий становилось всё меньше, как и людей со светофорами, а небо над головой стало проясняться, хотя в городе вновь намеревался дождь, за его окраиной, видимо, планировалась ясность. Дорога была ровной, приглушенный шум дороги из-за закрытых окон вновь убаюкивал, но снова уснуть Дазаю не давал ужасный привкус во рту, вкупе с режущей головной болью, всё это состояние напоминало большое давление двух тёплых камней на всё тело с обеих сторон, из-за чего конечности ныли, и сидеть становилось невыносимо, жарко и тошнотворно. —Эй, ты как себя чувствуешь? — наконец тихо проговорил проницательный Фёдор. —Чудесно. —Если будет тошнить - лучше скажи сразу. —Тошнит. — машина остановилась на обочине, вокруг не было никаких многоэтажек, или типа того, только вдали стояли лишь чьи-то частные дома, а ещё дальше было проведено несколько рельсов для поездов, и, конечно, кусты. Именно там шатен остановился на пару минут, после чего сел обратно, но рассудительно на заднее сиденье, чтобы уж совсем не убить водителя чудесными благовониями. —Возьми в сумке термос, там есть зелёный чай, и ещё это. — машина снова тронулась, в Дазая полетела мятная жвачка. —Скажи мне, что ты делал вчера днём до того, как выпить? —Ничего особенного. — все предложенные средства похмелья и улучшение качества запаха в столь закрытом пространстве были использованы, и уже через пару минут, как все сидящие в машине надеялись, должно было стать лучше. —Давай так, ты принимал Священные Плоды? — Осаму взглянул в зеркало, что было установлено прямо над лобовым стеклом машины, и уловил строгий взгляд пронизывающих глаз, понимая, что видимо дело очень серьёзное, и не время начинать снова спорить. —Да. — послышался тихий вздох, и сидящий спереди всё ещё был напряжён. —Что это были за наркотики? —ДЛК, его категорически нельзя смешивать с алкоголем в больших количествах. —Что-что нельзя смешивать с алкоголем? —ДЛК… то есть диэтиламид, он больше распространён под названием "ЛСД", и является психоделиком, поэтому в этом центре строго запрещены алкогольные напитки, а Коля всё таки достал, чёрт его побери, где-то… В общем, алкоголь - это депрессант, и он оказывает на нервную систему тормозящее действие, так его комбинация со стимулятором, таким как диэтиламид, приводит к борьбе этих двух веществ. Депрессант пытается замедлить работу мозга, а стимулятор - ускорить, поэтому центральная нервная система испытывает огромную нагрузку, а при больших количествах чего-либо из этого и вовсе может не выдержать. Алкоголь и ЛСД - это опаснейшее сочетание химических веществ, которое приводит к нарушению всех биохимических процессов в организме зависимого человека. Такое сочетание вдвое быстрее разрушает как все внутренние органы, так и центральную нервную систему. —То есть я умру? —Сколько ты выпил? —Где-то полторы рюмки… —Не умрёшь, коньяк был то ли паленный, то ли разбавленный, так что там намного меньше сорока процентов крепости. — наконец-то плечи Фёдора окончательно расслабились, и со спины он вновь начал походить на кого-то хрупкого, хотя когда вся спина пару минут назад была сильно напряжена, казалось, будто впереди сидит кто-то намного грознее Достоевского, с виду, конечно. —А как же Николай? Он ведь тоже принимал наркотики. —Не принимал, я сразу же спросил у Макото, писал ей. И я проверял его пульс, когда ходил во второй раз за вещами, он всё ещё крепко спал, но пульс был ровный, хоть и чуть замедлен, но всё в порядке, Макото скоро придёт к нему. —Почему именно ЛСД? — на Дазая вновь бросили нечитаемый взгляд через зеркало, и пару секунд поразмыслив, Фёдор начал: —После принятия этого вещества есть такие побочные эффекты как: гиперемия, бессонница, повышения уровня сахара в крови, обострение слуха, изменение восприятия времени, и самое главное - изменение восприятия реальности и разные галлюциногенные видения, ещё одним бонусом является то, что в большинстве случаев им не нужно колоться, это простая, белая, безвкусная и почти без какого-либо запаха таблетка, поэтому люди куда охотнее принимают её, даже не думая о том, что это может быть сильно действенный наркотик. Когда люди его употребляют очень важно в каком настроении они это делают, либо после какой воспринятой информации, а особенно тем, как она преподносилась. Если человек принимает диэтиламид в приподнятом настроении, то после это настроение можно будет, так сказать, занести в квадрат, а то и в куб, то есть оно становится намного ярче, также с грустным настроением, злобой, страхом и так далее. —А они принимают его после лекции о религии, которая преподносилась как нечто данное и истинное. —Именно. А галлюцинации лишь усиливают и ускоряют процесс восприятия и изменения сознания. Вот ты что-нибудь видел? —Да… но ты ведь просто подсаживаешь людей на наркотики… —Нет, я помогаю им открыть газа на правду, и вытаскиваю из ужасной жизни, помогая начать ценить её. —А мне ты это рассказываешь, чтобы в лес увезти сейчас и убить? —Я везу тебя не в лес, а в поле, и я собираюсь не убивать тебя, а объясняться. — он хмурился, говоря каждое слово всё неохотнее, словно их из него в прямом смысле насильно вытаскивали. —Мне виделся Бог и люди, а ещё яйца. Куриные. —И ты всё ещё придерживаешься атеистических взглядов? —Скажи, а ты стал бы верить в Бога после того, как всё твоё рождение оказалось большой ошибкой, и с самого детства ты не видел ни проблеска света в своём будущем? Ведь некое незримое и всевидящее существо - это воплощение справедливости и доброты, так почему же давая нам якобы выбор верить, или нет, он все равно выбора нам не оставляет, потому что если мы не захотим отдать ему все, что у нас есть, просто за рождение в этом прогнившем мире, то мы непременно будем вечность гореть в адском пламени? У меня другое понятие о справедливости и праве выбора. —Молчи, дурак, Бог накажет тебя за такие слова… Эта жизнь нам дана как испытание, мир потому и прогнил, что испытание уж слишком сложное для податливой к грехам и соблазненной души человека, но тем, кто попадает сюда нужно оставаться под Божьим крылом, следовать его правилам, и только тогда они смогут вечно жить в Эдемском саду, ведь Бог, как наш отец, был огорчён человеческим непослушанием, именно поэтому он даровал нам, потомкам первых людей, короткую жизнь, чтобы проверить достойны ли мы вечного блаженства, и сможем ли быть искренне благодарны. — Дазай слушал и не понимал, как столь гениальное создание всё ещё оставалось слепым по отношению к религиям. На Боге было построено всё общество премодернизма, без такого морального ограничителя люди прошлого просто поубивали бы друг друга за власть, еду и кров, но теперь, уже в постмодернизме, да что далеко ходить, и в самом модернизме уже можно было понять, что общество переросло ту ступень развития, где им нужно было как маленьким детям рассказывать сказки о злом дяде Сатане, который заберёт их на веки вечные в свой горячий котёл, если они не будут слушать папеньку Бога, и теперь мы сами, как взрослые, осознанные люди, можем устанавливать себе свои принципы, и самое главное - просто следовать законам своей страны, а не откладывать жизнь на потом, на Рай, на блаженство. Синдром отложенной жизни должен был кануть в могилах всех тех, кому было мало простых законов, прописанных множество раз в конституциях, однако и по сей день есть те, кто всё это короткое мгновение с трясущимися поджилками перечитывает древнейшие, устаревшие и давно неактуальные книги, следуя ежесекундно тому, что там написано и абсолютно игнорируя собственную потребность в простом, человеческом счастье, ну а потом у них просто не остается времени пожалеть о том, что всю эту жизнь они потратили на что-то абсолютно бессмысленное, ведь воздушный замок, который они надували и грезили им всю жизнь лопается слишком быстро, и они меркнут в вечной темноте. Ехали они долго, уже где-то четвёртый час, за окном ярко светило солнце, а вокруг теперь было лишь поле, с проложенной, единственной асфальтированной дорогой, Осаму уже успел ещё раз поспать, поесть предложенные Фёдором бутерброды, что лежали в той самой спортивной сумке, и окончательно отойти от вчерашней ночи, но пока только физически, осадок и недосказанность всё ещё витали в воздухе. Они остановились на пару минут где-то около небольшой, не облагороженной территории с деревьями и неширокой рекой, где текла прохладная вода, и где планировалось немного умыться и размяться. —Может ты всё-таки расскажешь, куда конкретно везёшь меня? — они остановились у ручья, наклоняясь к кристально чистой воде, рассматривая где-то в районе видимости рисовое, пустующее поле. —Расскажу, после того, как ты расскажешь без утайки, о чем именно тебе рассказал вчера Коля. — Дазай вновь замолчал, однако на так называемое выяснение отношений всё же решился, как бы сильно он это не не любил. И поэтому, собравшись всё-таки с мыслями за эти пару часов и окончательно за эту пару секунд, он начал с самого начала. Рассказал как белокурый товарищ пришёл, что сказал перед попыткой споить его, и о каких именно личных подробностях Фёдора теперь знает. Даже думал первое время подробнее спросить про их отношения с Макото, как с сестрой, и почему Николай так к нему привязан, но не решился. Говорил он всё это пусть и сбивчиво, с некой забывчивостью, словно пытался вспомнить сегодняшний сон, но всё-таки рассказал, без утайки, не глядя в глаза, пока Достоевский молча слушал, временами чуть сильнее сжимая руки в кулаки и отводя взгляд, но молча и с почти бесстрастным взглядом, облокачиваясь о ствол какого-то из деревьев, так как они успели отойти в тенёк. —Хорошо. — наконец выдал брюнет, всё ещё про себя анализируя всю собранную информацию, и на ходу раздумывая, о чём ещё пока стоит умолчать, а о чём уже поздно. —Я везу тебя в тот самый храм, где рос, и я хочу объяснить тебе, почему на самом деле всё это делал, чтобы ты не стал отворачиваться от меня. —Теперь-то тебе зачем лгать? — Дазай поймал на себе немного удивлённый взгляд. Они направились в машину. —А ты так сильно хочешь, чтобы я всё-таки отвёз тебя в лес? —Ты ведь ненавидишь суицидников, меня почему-то в частности, зачем тебе нужно, чтобы я не отворачивался от тебя? Ты ведь даже брезгуешь спать со мной на одном уровне… — в груди что-то кольнуло, и вязкое, гадкое чувство обиженности как будто ни за что, ядовитой патокой растеклось по его нутру. —Ты точно отрезвел? —Если не хочешь признавать, или боишься получить какую-то физическую месть то не волнуйся, можешь промолчать, но я всё равно не стал бы… —Дазай, не разочаровывай меня, неужто это Коля тебе такое наговорил, и ты поверил? —Я его спрашивал, когда мне принесут кровать, потому что в больнице я отвык от матрасов, но он рассказал, что ты не считаешь меня достойным, из-за моих.. попыток. Ты просто ужасный человек. — он сердито уселся на заднее сидение с раскрытой дверью машины, свесив ноги, пока там, напротив него стоял сложивший руки на груди такой же хмурый Фёдор, который эту самую дверь придерживал, выслушивая это всё, после чего свои сощуренные от хмурости глаза вдруг раскрыл, предоставляя Осаму отличный вид на пляшущих в этих самых глазах чертей, затейливо ухмыльнувшись. —Да, я не пример для подражания. — он резко, не давая одуматься толкнул шатена на заднее сидение так, чтобы тот лег, то есть поперёк машины, сам навалившись сверху, так как больше места бы и не нашлось, ногой умудряясь закрыть за собой дверь, пока сумки были аккуратно сброшены под сидения. —Но я не ненавижу тебя, несмотря на то, что ты слабак, Дазай. — он поджал губы, хмурясь ещё сильнее, пока Фёдор был слишком близко, уже как пару секунд нагло нарушая его личное пространство. Было жарко, тесно и стыдно. —И я наглядно покажу тебе, что вполне осознаю, как ты достоин спать со мной не только на одном уровне. После чего попытку Осаму что-то возразить тут же перекрыли грубым, но уверенным поцелуем, ноги были обездвижены чужими, тело придавлено чужим, не таким лёгким, как на вид, но не тяжёлым, а руки были грубее всего выше перечисленного сжаты в районе запястий, точно останутся покраснения. Первое слово, что вырвалось изо рта шатена, который успел покраснеть то ли от злобы, то ли от духоты, это был тихий японский мат, а за ним что-то про тошноту. —Снова тошнит? —Нет, я ведь совсем недавно.. это же мерзко. —Не волнуйся, твои губы всё такие же мягкие, как и прошлой ночью, а мои действия не зайдут дальше дозволенного, у меня тоже есть свои принципы. — И после этого Дазаю окончательно перекрыли любую возможность договорить, так как его успевшей возбудиться от петтинга, посредством колена, и поцелуев в эрогенных зонах в виде шеи, плоти в районе паха коснулась ледяная рука. Руки Фёдора были всё ещё холодны, после холодной, речной воды, да и сами по себе никогда не выделялись хорошим кровообращением, от того прикосновения лишь ещё больше раздразнивали на фоне контраста чувствительную, разгорячённую кожу. Его смоляные пряди были заправлены за ухо, чтобы не мешать, однако всё равно свисали вниз, не сильно подлетая от всё ещё работающего кондиционера, Дазай же совсем зажмурился, в эту секунду, чувствуя впервые в жизни столько возбуждения от простых прелюдий, и отказываясь от всех своих ранее установленных принципов по этому поводу, ведь он снова ощутил то, что ни одна девушка.. да что там, ни один человек не мог заставить его ощущать ранее. Чужие пальцы одной рукой крепко сдерживали его запястья, второй высвобождая налившийся кровью половой орган и нежно размазывая органическую жидкость вдоль, сжимая именно так, как надо, как всегда нравилось больше всего, как только он сам себе доселе сжимал, а никто другой не умел. Его губы метались по всему лицу, шее и ключицам, которые Фёдор временами с особенным удовольствием кусал, а когда Осаму всё же решался приоткрыть глаза, чтобы посмотреть что вообще твориться с его телом, тот глядел будто в самую душу, бесстыдно проникая языком по ощущениям в самые гланды, после мягко пройдясь по нёбу и снова принимаясь целовать шею. Он ощущался слишком интимно, слишком глубоко, чересчур приятно и то ли к счастью, то ли к сожалению, очень опытно, и от всех этих мыслей, от только что полученного ответа на столь долго терзающий его вопрос, что сбивались из-за сильных физических потрясений, было почти невозможно сопротивляться, да уже и не хотелось. Его губы были влажные, губы брюнета тоже, временами тонкая ниточка слюны протягивалась между их губ, и оседала на мягкую кожу Осаму, так как новоиспеченный соблазнитель тут же принимался с жадностью каннибала впиваться в его шею, при этом прекрасно очерчивая для самого себя границы, то есть не причиняя ему ужасной боли, прижимаясь ещё ближе и словно пытаясь слиться воедино, стать одним целым, живим, и явно стараясь угодить всем сиюсекундным потребностям партнёра в полной мере, однако не без грубости. Дазай лежал почти безучастно, точнее просто ничего не мог делать, кроме как наигранно-неохотно целуя в ответ, и толкаясь в чужую руку. Он был единственным, кто время от времени тихо постанывал, от чего Фёдор всё же прикрывал свои до жути проницательные глаза, наслаждаясь сладостным звуком, сам лишь сбивчиво выдыхая. Разговоры и нелепые фразы тут были совсем ни к чему. Пальцы, которые по ощущениям были повсюду, не собирались униматься, когда вязкая, органичная жидкость была размазана вдоволь, большой и указательный палец сжались в кольцо особенно сильно, с неким трудом переходя головку по краям и "насаживаясь" обратно, пока остальные три пальца с каждым таким насаживанием намеренно касались мягкого мужского достоинства, где хранилось никогда в будущем не рождённое потомство, и по совместительству было для "недостойного" почти простатой. Ко всему этому прибавились цилиндрические полуповороты этой имитируемой руки-шлюхи, что создавало трение не только вдоль, но и поперёк. Пары минут такой пытки глазами и другими частями тела, как шатен уже мелко подрагивал от не сдерживаемого оргазма и полностью затмившей сознание нирваны, посредством простых физических блаженств. А Фёдор самодовольно полез за салфетками, что лежали в бардачке. Дазай не мог ничего говорить, движения давались с трудом, он чувствовал слабость в теле теперь вдвойне, а перед глазами даже через пару секунд после оргазма всё ещё плясали искры. Он не мог и допустить мысли, что этот русский хоть когда-нибудь опуститься до того, что станет ублажать его, при этом даже не требуя ничего в ответ, и не унижая его, а лишь ещё больше возбуждая своей нежностью и покрасневших от той же духоты щёк на ровном и чертовски красивом лице, что впервые не было искажено равнодушием, иначе, оно было как будто счастливо… Развращающий вид. Дальше брюнет не стал ему помогать, лишь отдал салфетки, напоследок склонившись к самому уху, тихо шепнув: «Теперь понятно?».