Forever yours, D.

Родной — тот, чья боль тебе больнее собственной.

      

Марина Цветаева.

      — Ты так и будешь держать его?       Минхо, оглядев связанного Хранителя, переводит насмешливый взгляд на спину Хонджуна.       Глубокая ночь, неоновый город, тишина в дорогой квартире. Хонджун стоит на открытом балконе, комкая в руках обёртку от карамели и разглядывая бесконечные звёзды, что скромно выглядывали из редких перистых облаков.       На вопрос друга Падший лишь вяло жмёт уставшими от напряжения плечами и не смеет оторвать взгляд от неба.       — Сколько потребуется. — всё же отвечает он, когда Минхо подходит и повторяет его позу рядом. — Я обещал только поймать этого ублюдка.       — Но уже почти месяц прошёл.       Хонджун в ответ тяжело вздыхает и горбится, но преданно смотрит вверх в надежде увидеть хоть что-нибудь, хоть намёк на его Карамельку.       — Смотри, чтоб глаза не вытекли. — бубнит Дьявол и тихо хихикает, зажав меж губ сигарету и щёлкнув зажигалкой, подкуривая. — Будешь каку?       — Я бросил.       Минхо аж давится дымом, заходясь в лёгком кашле, смешанным со сдавленным смехом.       — И как давно?       — Как Сонхва встретил…       Он вновь вздыхает, всё же закрыв глаза и опустив голову — говорить о Сонхва больно, ибо сердце отчаянно воет, жаждет его рядом, беспокоится и плачет. Пусть Хонджун и знает, какого это — проходить через Верховный Суд и выйти оттуда с охраной, тащащей тебя в подвал… Но он ничего не может поделать с собой. Он знает, помнит, с какой болью придётся столкнуться его Ангелу, сколько мук придётся вынести, поэтому и караулит сутками напролёт, дабы как можно скорее подхватить тело низвергнутого и забрать всю его боль себе. Обработать его раны, стереть с мягких щек засохшие слёзы, поцеловать в сокрытый прядями лоб и вместе с ним лечь на кровать, забыв о времени и сторожа чужой сон.       — Да ты реально по уши втюрился, дружище. — невесело усмехается Минхо, поворачиваясь к перилам спиной и опираясь на них. Затянувшись, он прикрывает глаза и тихо добавляет: — ещё и в верующего. Сочувствую я тебе.       — Будь он верующим, он бы не позволил мне овладеть им. — страдальчески тянет Хонджун.       — Стой, чего? — невольно на повышенном тоне. — Ты его трахнул?       — Ты не поверишь, но он первым предложил переспать… И не трахнул, а… Занялся любовью, ясно?       — Какое ясно, ночь на дворе. — закатывает глаза Минхо и вновь повторяет позу друга, уперевшись локтями в перила. — Погоди, то есть вы реально переспали? — Хонджун в ответ лишь утвердительно мычит. — Охуеть. Впервые за все свои четыре тысячи лет встречаю Ангела, который мало того что так легко доверился Адовому и даже начал прикрывать его крыльями, так ещё и первым предложил тра-… Заняться любовью. Охуеть. Мне даже Хан так быстро не дал.       — Потому что ты даже не пытаешься понять его. — повернув голову к Минхо, Хонджун всё же принимает протянутую сигарету и слабо затягивается, стряхнув пепел. — Каждый нуждается во внимании и понимании, а ещё во взаимности. Просто… Хорошие отношения строятся именно на этом. А ты с Ханом даже не церемонился и в первую ночь переспал с ним. Какое тут доверие?..       Он затягивается ещё раз и отдаёт сигарету Минхо, вновь подняв взгляд до неба. На какое-то время тишина заполняет всё пространство, и никто не спешит нарушить её.       — Думаешь, он хочет со мной чего-то серьёзного? — всё же тихо интересуется Дьявол, потушив окурок о перило и выбросив его с балкона. — Все наши встречи заканчиваются сексом, но я бы хотел построить что-то вроде отношений.       — Попробуй позвать его на свидание и не переходи черту в этот раз. Дай понять, что тебе он сам интересен, а не только его тело.       — Хорошо, профессор-романтик. — негромко хохочет Минхо и выпрямляется. — Крепись, дружище, а я пошёл на работу ебаться с проблемами смертных.       Хонджун лишь тихо усмехается в ответ, пожелав удачи и, краем глаз заметив синеватое свечение, вновь слабо запрокидывает голову и продолжает считать звёзды.       «Хонджун…» — Падший аж подскакивает на месте, — «Завтра я вернусь домой».              — О, Карамелька… — тихо-тихо вздыхает Хонджун. — Возвращайся скорее, любовь моя.       «Потерпи ещё чуть-чуть, мой милый Падший» — и это всё, что необходимо, дабы Хонджун выпрямился и расправил уставшие плечи. Он смотрит в небо, невольно всхлипнув, но тут же взяв себя в руки и сморгнув непрошенные слёзы.       Осталось подождать ещё немного.

х х х

      Следующий раз, когда Хонджун услышал собственное имя в голове, но голосом Ангела, случился примерно через неделю. Падший, как и обещал, приглядывал за Саном, что, к слову, уже проснулся и активно шёл на поправку, ставя в заблуждение всех врачей и доказывая, что ангельские поцелуи действительно творят чудеса. Хонджун с ласковой улыбкой следил за тем, как Уён в первый день, как только встретился взглядом с любимым, всё время для посещения просидел в его объятиях. Медсёстры на него лишь поворчали, мол, пациенту нужен отдых, но Сан сам не желал выпускать из слабых объятий младшего.       Сейчас Сан спокойно обедал, смотря новости на небольшом телевизоре и ярко улыбнувшись, услышав, что серийный убийца прекратил свои нападения на невинных и что от него ничего не было уже с месяц, что, к слову, заставило сидящего на широком подоконнике Хонджуна гордо улыбнуться. Всё же, Минхо сдержал своё обещание, а Чонхо — тот самый мальчишка — на второй день поисков притащил обезумевшего Хранителя к Хонджуну, который уже после самостоятельно позаботился о нём, выплеснув всю ярость.       Но, возвращаясь к ангельскому голосу в собственной голове, Падший мелко хмурился, ведь говорил Сонхва не с ним. Сонхва читал молитву, настолько древнюю, которую Хонджун знал с младенчества. Это заставляет немного успокоиться — если его Ангел покается во всех своих «Грехах», то вполне есть хорошая вероятность того, что его отпустят с Небосвода обратно на службу. Хонджун спокойно выдыхает, прошептав мягкое «молодец, Карамелька».       Но после его озаряет — Сонхва снова вполне могут превратить в безмолвную куклу. Если его и вернут на службу, то с двумя Вышними, что будут следить за каждым его действием и взглядом. Нет… Хонджун не может допустить того, чтобы его Ангел вновь страдал, став бесстрастной к жизни марионеткой Всевышнего.       — Карамелька! — он аж подскакивает, спрыгнув с подоконника, и обеспокоенно смотря на молчаливое небо. — Нет, Карамелька! Не слушай их!       Ответа не последовало, хотя тихая молитва продолжала монотонно звучать в голове; Хонджун помнит, что время на Небосводе идёт иначе, и потому особо об этом он не заботится, продолжая кричать в небо:       — Очнись, Сонхва! — он чуть стихает, когда в голове перестаёт отражаться эхо чужой молитвы. Облегчённо выдохнув, он продолжает уже тише, искренне надеясь, что его услышат; — Ты справишься, любовь моя… Молодец, радость, слушай меня, а не их… Всё хорошо, Карамелька.       В ответ вновь лишь давящая тишина. Что ж, ответ он узнает лишь ближе к закату, а не то и после.       Уже под конец дня, когда Сан сладко потягивает и поправляет подушку, укладываясь спать, Хонджун спокойно выпархивает в окно, взлетая на крышу больницы и встречая взглядом, полным веры, звёздное небо. Падший вздрагивает, услышав любимый голос вновь, когда встречается взглядом с самой яркой звездой на плотном полотне небесных тел.       »… И полюбил его.» — слова доносятся урывками, но Хонджун понимает, что задумал его порочный Ангел, и потому искренне удивляется — на такое не решился бы даже он. — «… Мы занимались любовью и я нисколько не брезгую этим…»       — Ох, Сонхва… — тяжело вздыхает он, опустившись на холодный бетон.       Тот факт, что Сонхва был того же мнения о их приятном вечере, отдаётся жгучим теплом в груди, а сердце гулко ударяется о рёбра, облившись кровью. Хонджун закусывает губу и продолжает гипнотизировать взглядом каждую звёздочку, даже не дёрнувшись, когда рядом вспыхивает едва заметная дымка.       — Что ты сделал с ним? — некогда монотонный голос окрашивается нотками злости и беспокойства. Хонджун на это ласково улыбается.       — Полюбил его. — шепчет, зная, что слышат. — Любовь толкает на абсурдные поступки, не так ли?       — Но я не могу выйти на контакт с ним уже месяц.       Ёсан, тяжело вздохнув, без страха усаживается рядом с Падшим, так же подняв взгляд до неба.       — Он на Небосводе. Сейчас у него суд, хотя, может быть, его уже тащат к гильотине.       — Гильотине?..       Хонджун грустно улыбается, прикрыв глаза и опустив голову. Как бы тяжело ни было принимать тот факт, что он является основной причиной падения Сонхва, осознание того, что тот лишится из-за него прекрасных крыльев заставлял плечи напрягаться. Словно эти сжирающие мысли ложились на него одна за другой, накапливаясь, образуя гору сожалений и переживаний, что невыносимым грузом покоились на сильных руках.       — Да, Ёсан, гильотине… Сонхва признался во всём.       Жнец заметно ёжится, и Хонджун прекрасно понимал и разделял его чувства.       — Знаешь, это не моё дело, но дай Чонхо ещё один шанс? — несмело начинает он, осторожно уместив ладонь на остром колене. — Насколько я знаю, он тоже Падший, поэтому он наверняка поприличнее и приятнее других Адовых.       При упоминании знакомого имени уголки губ Ёсана дёргаются в подобии смущённой улыбки, но тут же он натягивает привычную гримасу равнодушия.       — Мне это незачем.       — Опять ты о…       Хонджуна прерывает раскатистый гром, и он тут же подскакивает на ноги, в миг взлетая как можно выше — началось. Сейчас самое главное — поймать свою любовь и спасти её от боли. Гром вновь прокатывается по всему Небосводу, заставляя ускориться, оставляя где-то далеко позади запаниковавшего Ёсана. Глаза мечутся по небу в поисках падающей фигуры, но улавливают лишь пару сорвавшихся с, казалось, бездвижного небесного полотна парочку ярких звёзд — так напоминающих ангельские слёзы.       Падающее бессознательное тело виднеется лишь ближе к горизонту, прямо над горами, и Хонджун тратит последние силы на то, чтобы добраться до него как можно быстрее; а секунды, эти противные секунды необузданного страха длились словно вечность. Всё словно в замедленной съёмке, даже, кажется, пролетающие мимо взгляда дома и высокие деревья плыли неожиданно медленно.       Но на деле проходит лишь секунд пять — и Падший крепко обхватывает тело Сонхва. Он в миг опускается с ним на землю, в густой лес, не в силах прыгнуть на большое расстояние, и сразу же умещает ладонь на его спину, между лопаток, не касаясь обрубленных костей, что, не переставая, выплёскивали множество крови.       — Карамелька… — сбито шепчет, учащённо дыша. — Сейчас будет легче, сейчас…       И в следующую секунду тело пронзает острая, едва переносимая боль — по венам, от кончиков угольных пальцев, течёт липкая, густая субстанция. Хонджун впитывает всю ангельскую боль в себя, стискивая зубы и не сумев сдержать пару слезинок; забытые, словно ночной кошмар, ощущения двухсот летней давности вновь стискивают сильное тело в крепких объятиях.       — Хонджун! — окликают издалека, но после знакомый, полный беспокойства голос оказывается совсем близко, и Ёсан оседает на колени перед Сонхва. — Он же… Он же не спятил, верно? Всё же будет хорошо? Что мне сделать?       — Я бы предложил притащить пачку болеутоляющего, — хрипит Хонджун, сдавленно усмехаясь и сгорбившись над телом Ангела. — но, как же жаль, что человеческие таблетки на нас не действуют…       Ёсан бы непременно закатил глаза, будь они в менее пугающей обстановке, и на деле он лишь оценивает всю картину, замечая, как по венам Падшего течёт чужая боль. Не долго думая, он накрывает его ладонь своей и сдавленно мычит, когда жгучая субстанция начинает течь и по его венам тоже.       — И почему ты снова так сбега-       Смутно-знакомый, недовольный голос слышится где-то со спины, но обрывается так же резко, как и появился. Неспешно к ним подходит заметно раздражённый Адовый, ошарашенно оглядывая их.       — Чонхо-я, ты немного не вовремя. — Ёсан гудит сквозь боль, тяжело дыша, но руки от чужой не убирает — всё же, Сонхва действительно не достоин всей той боли лишь из-за отличающейся от мнения остальных Божьих точки зрения.       — Мне бы кто так в своё время помог. — хмыкает Чонхо, внимательно осмотрев тяжело дышащего Хонджуна и после уместив ладонь на плечо Жнеца, заставляя его отстраниться. — Хонджун и так в долгу передо мной, не нужно…       Он вновь замолкает, впервые глянув на низвергнутого, и лишь обернувшийся к нему Ёсан замечает, как вспышка страха озарила юное на вид лицо.       — Сонхва? — шепчет он, спешно обходя Хонджуна и оседая на колени возле бессознательного тела. — Сонхва… Что же ты так…       — Вы знакомы? — хрипло, едва слышно интересуется Падший, подняв на Чонхо взгляд исподлобья.       — Мы братья… Он мой старший брат…       Ёсан заходится в кашле, поперхнувшись из-за слишком резкого вдоха, но тут же резко замолкает, а Хонджун на пару мгновений теряет концентрацию, перестав забирать ангельскую боль. На жалкую секунду лес воцаряется тишиной, но её прерывает тихий хрип. Все уставляются на нахмурившегося Сонхва, и Хонджун бережно обнимает его лицо ладонями, нисколько не волнуясь о том, что пачкает алой кровью прекрасную кожу.       — Что с ним стало? — словно проглотив ком в горле, спрашивает Чонхо и берёт в руки ладонь брата, крепко сжав её. — Почему он пал?       Но Хонджун его не слышит, слишком сосредоточенный на том, чтобы, спешно вытерев ладони о брюки, стереть влажные дорожки с любимых щёк и прислониться лбом к чужому, сильно хмурясь из-за поселившейся меж лопаток острой боли, что обволакивала давно зажившие рваные раны.       — Любовь. — тихо отвечает Ёсан, с дрогнувшей улыбкой наблюдая за Хонджуном.       Все знали, что от потери крыльев не умрет ни один Божий — в крови они не нуждаются, а от невыносимой боли возможна лишь потеря сознания, и всё же все боялись одного — что, открыв Сонхва веки, вместо некогда прекрасных карамелек они увидят мрачные, словно нефть, глазные яблоки и сливающуюся с безразличным месивом радужку.       А, насколько всем известно, судьба — штука беспощадная и грубая, и вряд ли бы она допустила, чтобы более раза на веку низвергнутые не лишались разума.       Хонджун в миг замирает. На него, снизу, смотрели залитые болью кровожадные бездны. Лес погружается во мрачную тишину, и даже птицы перестают петь колыбельные баллады.       — Сонхва… — лишь успевает шепнуть он прежде, чем встречает лопатками ствол широкого дерева; веками сдерживаемая сила в прекрасном теле получила свободу, и Хонджун вполне уверен, что его любимый сильнее его самого в пару раз.       — Это уже не Сонхва. — напряжённо отвечает Чонхо, медленно отступая от подскочившего на четвереньки низвергнутого.       Он закрывает собой сжавшегося от паники Ёсана, неспешно пятясь, дабы не спровоцировать лишившегося разума, но, впрочем, тот на них и не смотрел — его нефтяные глаза были направлены на притихшего Хонджуна, что едва справлялся с окутавшей тело болью и стоически старался не свалиться в обморок.       — Сонхва… — всё шепчет, не желая верить, что потерял своё единственное за долгую жизнь бесценное сокровище тогда, когда наконец-то его обрёл. — Карамелька…       — Хонджун, его уже не спасти. — Чонхо мелко вздрагивает, когда после собственных слов слышит всхлип Ёсана.       А обезумевший скалится, оголяя чуть заострённые клыки, едва слышно рычит, уродливо сгорбившись и не отрывая взгляд от искажённого острой печалью лица. Хонджун только сейчас замечает, что некогда пшеничные локоны окрасились в угольный, как и у него самого двести лет назад.       Со стороны послышались бессвязные звуки, утробные рычания и шипения. Игнорируя боль, Падший подскакивает и оборачивается, замечая жалкое подобие человеческих фигур — острые, торчащие из рваной кожи кости, изуродованные лица, кривые, худющие туловища. Пороки действительно ужаснее любого Адового.       Поняв, что Хонджун так просто отсюда не уйдёт, Чонхо уже было ринулся к нему, но, сделав первый резкий шаг, он тут же оказывается прижат к земле обезумевшим братом — а тот тяжело дышит в лицо, почерневшими омутами то ли вглядывается в его распахнутые глаза, то ли бессознательно бегает наверняка мутным взглядом по всему, чему можно; потерявшие былую нежность ладони грубой силой вжимали лицо Падшего в землю, острым коленом давя в живот.       И тем временем Хонджун тратит последние силы на то, чтобы с помощью едва ли не погасшей магии создать барьер, сквозь который Пороки не пройдут. Пошатнувшись, он, жмурясь от чуть притупленной от адреналина боли, разворачивается и делает нестойкий шаг к братьям и рыдающему вдали от них Ёсану.       — Карамелька… — его голос едва слышен, но обезумевшему этого достаточно, дабы встрепенуться и устремить на него взгляд безумных бездн, накрывая своим телом тело Чонхо, словно хищник, защищают собственный обед. — Я же знаю… Что это ты…       — Ты спятил, Хонджун. — шепчет Чонхо, замерев под сильным телом. — Его уже не вернуть. Убирайся отсюда.       Его до сих пор не слышат; Хонджун продолжает некрепкими шагами идти до них, заставляя низвергнутого рычать громче и скалиться, моментами срываясь вперёд и возвращаясь на место, пока Чонхо грубо не бьёт его руками по боку, откидывая метров на десять. Обезумевший взвывает пробирающим на мурашки рыком и от силы удара переворачивается на земле несколько раз, а, вцепившись отросшими когтями в мох, встаёт на четвереньки и дыбится, словно дикая кошка.       Хонджун не сразу успевает сообразить, что произошло, и после обессиленно кидается к низвергнутому, подходит достаточно близко, но всё же выдерживая дистанцию.       — Сонхва… — он всхлипывает, потеряв равновесие и рухнув на землю, опираясь на больные от удара в дерево руки. — Ты правда всё забыл?.. Ты же так сильно полюбил свою жизнь… Как ты мог всё забыть?..       Но его не слышат, продолжая рычать, обороняться и клацать зубами.       — А ты помнишь… — он бесстрашно подползает ближе, разглядывая свирепого с такой нежностью и болью во взгляде, что можно было бы с уверенностью счесть за безумца его, а не падшего перед ним. — Помнишь, как мы впервые увиделись?.. Помнишь, как ты так отчаянно держал меня за руку, когда узнал, что я отношусь к Адовым?..       Обезумевший затихает, его нефтяные омуты перестают сверкать яростью и он тянется, словно слепой, на голос. Хонджун криво улыбается.       — А как мы впервые искупались? Как ты грелся о моё тело? — он осторожно подтягивается ещё ближе, и между ними остаётся жалкий метр. — А в каком восторге ты был от простой клубники и конфетки? Ты был так прекрасен… Я так любил твои звёзды в глазах… И сейчас люблю… Я так сильно люблю тебя, душа моя.       Он в конец срывает на рыдания, особенно когда безумец несмело идёт на контакт, подползая ближе.       — Вот так, Карамелька… Молодец…       За спиной противно ворчат и стонут Пороки; Ёсан вцепился дрожащими руками в Чонхо, покрасневшими глазами следя за двумя Падшими, пока сам Чонхо прикрывал его собой. Лес наполняется спокойствием — даже отрепья, подобрав слюни, лениво растворяются.       — Иди ко мне, Карамелька… — всхлипывает Хонджун, разрыдавшись ещё больше, когда к нему послушно ластятся, спрятав лицо в плече.       — Хонджун!       Крик Ёсана растворяется в тишине, эхом бежит меж равнодушных деревьев. Низвергнутый, почувствовав мягкую плоть, с жадностью вгрызается в плечо, а когтями впивается в мягкую грудь. Хонджун судорожно вдыхает, в этот момент больше испугавшись того, что, стоит Сонхва отпить крови — и его боль вернётся хозяину. Но, потеряв все силы, он с тяжёлым вдохом обмякает в любимых, грубых руках, принимая собственную участь.       Если он умрёт сегодня — то он определённо останется рад, что его убил именно Сонхва.       Но в миг тепло чужого тела исчезает, со стороны слышится отчаянный крик, сорванный родным сердцу голосом, и Хонджун с кривой улыбкой падает на мягкий мох, закрыв глаза.

х х х

      За плечи настойчиво трясут и вынуждают проснуться. С измученным стоном Хонджун раскрывает веки, смаргивая белоснежную пелену перед глазами, лениво оглядываясь и хмурясь.       Воспоминания накрывают больную голову слишком резко, заставляя подскочить и потерянно взглянув на напряжённого Чонхо. Лесное тепло отчего-то совсем не ощущается, но после Хонджун понимает, в чём дело — глаза постепенно привыкают к темноте и цепляются за привычную взгляду мебель.       — Сонхва… — хрипит, нисколько не обращая внимания на растёкшуюся по всему телу боль. — Где…       Вопрос прерывается кивком сидящего рядом Ёсана — и Хонджун послушно смотрит на вторую половину кровати, замечая измученное лицо любимого рядом. Облегчённо выдохнув, он тянется к нему, ложится ближе, сгребая в крепкие объятия и оставляя сухой поцелуй на взмокшем лбу, сокрытый чернильными прядями.       — Он очнулся, Хонджун. — тихо сообщает Чонхо, поставив на тумбу прозрачный стакан с водой. — Ты… Ты смог вернуть ему разум.       Говорить сил совсем нет, и Хонджун в ответ лишь слабо улыбается, уместив одну ладонь на спине Сонхва и вновь втягивая всю его боль себе, закрыв глаза и нахмурившись.       Ёсан переглядывается с Чонхо, поджав губы.       — Думаю, вам обоим необходим отдых. — тихо продолжает он. — Мы вернёмся навестить вас попозже.       — Спасибо. — Хонджун одаривает их мягким взглядом и спокойно прикрывает глаза, когда они с Сонхва остаются одни.       И сколько проходит времени — неизвестно. Хонджун охраняет чужой сон, размеренно поглаживая мягкие плечи. В мыслях одно лишь спокойствие, и даже колющая боль не портит это время. В один момент Сонхва сонно ворочается, и Хонджун укладывает его на свою грудь, тяжело выдыхая от пронзившей спину, словно сотни игл, боли, и от ноющих рваных порезов на груди.       Ёсан и Чонхо действительно навещают их позже, хоть Хонджун и не знает, сколько времени прошло. Они не остаются надолго, посчитав некрасивым беспокоить чужой отдых, лишь проверив их состояние.       Может, после их ухода проходит пару часов, а, может быть, и пару суток — тяжёлые шторы не пропускали света, а Падший не хотел подниматься, дабы выглянуть в окно, не желая оставлять Сонхва одного хоть на секунду. Но, на удивление, это ожидание чужого пробуждения не сводит с ума, не заставляет напрягаться с каждым мелким движением, наоборот — приносит лишь умиротворение и эфемерное чувство счастья, ведь Сонхва жив и сейчас отсыпается в его объятиях.       — Джун… — сипло и хрипло, едва ли слышно, но этого вполне достаточно, чтобы Хонджун распахнул глаза и невольно посильнее сжал объятия.       — Я здесь, любовь моя. — шепчет, ласково улыбнувшись, когда Сонхва осторожно приподнимается.       — Что…       Он давится глубоким вдохом, вновь рухнув на сильную грудь и с распахнутыми глазами и ртом накрыв плечо ладонью. Хонджун понимающе кривит губы — он помнит это отвратительное ощущение, когда вороновидная кость есть, а вот приятной тяжести сильных крыльев — нет.       — Б-Боже… — сипит Сонхва, рвано дыша.       — Мне так жаль, Карамелька… — он ласково гладит растрёпанные, угольные волосы, едва сдерживая болезненные стоны; каждое чужое движение отдавалось тупой болью в районе лопаток. — Мне так чертовски жаль…       Сонхва рвано выдыхает, привыкая к ощущениям с пару секунд, а после приподнимаясь на локтях и затуманенным взглядом родных, пусть и угольных, глаз скользит по лицу своего Падшего.       — Я, правда, ни за что бы не пожелал тебе потерять крылья, Сонхва…       — Нет. — он всё ещё тих, но никого это не смущает. — Нет, не извиняйся… Я сам это выбрал. И… Почему мне не больно?       — Твои раны быстро зажили. — скорее спрашивает, нежели утверждает Хонджун.       Сонхва хмурится, тянет ладонь за плечо и осторожно оглаживает обрубки костей; лицо Хонджуна невольно искажается вспышкой боли.       — О, Господи, Хонджун… — Сонхва садится на кровати, едва не потеряв равновесие, но удержавшись и осторожно обняв его лицо дрожащими ладонями. — Ты же не забрал мою боль?..       — Нет… — он вяло жмёт плечами. — А, может, и да…       Щёки Сонхва забавно надуваются, и Хонджун тепло улыбается, протянув руку к его лицу и мягко погладив по волосам.       — Всё в порядке, любовь моя. — да, подумаешь, что как будто каждая косточка нестерпимо ноет, но это так, пустяки, ради Сонхва он готов и не на такое.       — С ума сошёл? — он осторожно тычет пальцем ему в плечо, а после ужасается, заметив рваные ранки, подозрительно похожие на укус. — Это… Это я сделал, да?..       Соврать или не стоит? Сонхва ведь чувствительный — потеря крыльев не лишила его огромного переживания за других и неприлично высокого чувства вины. Но, с другой стороны, Хонджун и так уже достаточно наврался поначалу, скрывая свою сущность. Потому, сделав глубокий вдох, он мелко, несмело кивает, со страхом вглядываясь в чужие ночные омуты, полные различных звёзд — от бесконечной грусти до искренней любви.       — Но я ничего не помню…       — Сонхва, это нормально. — он садится, поморщившись, опираясь спиной об изголовье кровати и притягивая поникшего любимого к себе. — Ты был не в себе, слышишь? Ты не управлял собой… Но мы смогли, Карамелька. Мы смогли вернуть тебя, вернуть твой разум, и я не вижу ничего страшного в небольшом укусе и в паре царапин. Всё в порядке.       Сонхва, очевидно, не верит в его «всё в порядке», и лишь молча склоняется, осторожно прижавшись к его ранам губами. Он знал, что они не затянутся, но отчего-то верил в это, надеясь, что то — его личная способность, а не присущая каждому Божьему черта. Прикрыв глаза, он ласково целует каждый миллиметр, медленно расстёгивая окровавленную рубашку, губами исследуя тело. Хонджун на его действия довольно выдыхает, отмечая, что часть боли постепенно уходит.       И раны начинают затягиваться, не оставляя после себя ни шрамов, ни крови. Сонхва удивлённо оглядывает целое плечо Хонджуна, а после мягко улыбается, и, вспомнив кое-что немаловажное, жмётся губами к чужим, растянутым в теплой улыбке.       Поцелуй неспешный, с лёгким металлическим привкусом и лёгкими касаниями ладоней. Сонхва первым смелеет, мягко облизав нижнюю губу своего Падшего, и, получив разрешение, прижимается ближе, сплетая языки. Хонджун теряется в чувствах, обняв его за шею и зарывшись угольными пальцами в такие мрачные, чуть слипшиеся от крови волосы — им определённо нужно будет в горячую ванную, — и он совсем не замечает, как боль постепенно начинает отступать, а, сообразив, смещает одну ладонь на сильную спину и, пробравшись под разорванную рубаху, умещает её меж лопаток, желая вернуть боль себе.       — Погоди-ка… — шепчет он, едва сумев оторваться от пьянящих губ. — Почему я не могу снова забрать твою боль?       — Боль? — искренне удивляется Сонхва. — Но мне не больно.       Хонджун хмурится, отстранившись чуть дальше, дабы серьёзно заглянуть в ночные омуты.       — Не ври, Карамелька. Да, я забрал твою боль, но…       — Но я ничего не чувствую, Джун… — растерянно тянет Сонхва.       Падший с минуту глупо вглядывается в почерневшие, но по прежнему родные глаза, и после на пробу осторожно давит меж лопаток. Сонхва дёргается и сбито смеётся, что ему щекотно, из-за чего недоумение на лице Хонджуна растёт буквально в геометрической прогрессии.       — С ума сойти… — вздыхает он наконец, облегчённо улыбнувшись и откинувшись на подушки. — Ты действительно умеешь лечить не только тело, но и душу…       Сонхва в ответ лишь мягко, робко улыбается, а после вновь соединяет их губы, то ли желая излечить их души до конца, то ли наверстать упущенное за месяц, и Хонджун с тихим, довольным мычанием тянет его на себя, усаживая на бёдра и сразу опуская ладони на упругие ягодицы.

х х х

      Сказать, что совместная жизнь с Сонхва — просто чудо, значит абсолютно преуменьшить правду, сжав её буквально до фантома. Потому что, следя за любознательным Сонхва каждый день, что неустанно порхал по их квартире, изучая новые для себя предметы и читая книги… Хонджун с каждым разом влюблялся всё больше и больше, хотя, казалось бы — куда ещё-то? И его порочный Ангел, достаточно быстро привыкнув к жизни без крыльев, ведь «раньше я чувствовал себя свободным, взлетая с их помощью, но сейчас я понимаю, что вот она — свобода», а после ласково обнимал Хонджуна за шею и прижимается тёплыми губами к его скуле, после интересуясь насчёт одной вещи или другой.       С тем обезумевшии Хранителем, что едва не лишил Сана жизни, Сонхва разобрался лично, как только полностью восстановился; Хонджун бы никогда не подумал, что его любимый может быть настолько жестоким, и мысленно зарёкся никогда не обижать Сана и Уёна, хотя у него и мыслей на этот счёт не было. Он тоже любит их, но даже он, кажется, не способен на тот пропаведный гнев, что источал Сонхва, пока медленно издевался над Хранителем, а в конечном итоге Хонджун обрубил убийце крылья, ибо Сонхва, хоть и был ужасно зол на этого Хранителя, до сих пор оставался мягкотелым и был способен лишь больше на моральные пытки, нежели физические. Отдав молящего о пощаде Хранителя на растерзание Порокам, Падшие спокойно вернулись домой, но после Сонхва прорвало и он около часа тихо рыдал своему Дьяволу в плечо, сотрясаясь в родных крепких объятиях.       Позже, по истечении около двух недель, Сонхва вдруг озаряет и он просит научить его магии, чему Хонджун радуется и сперва учит чувствовать собственное тело — каждое прикосновение, сосредоточенно понимая всё происходящее. Конечно, это было достаточно сложно, но они не сдавались и одним вечером Хонджун придумал несколько необычный способ — осторожно закрыл глаза Сонхва шёлковой повязкой и медленно мучил ласками, то щекоча дыханием, до дразня кончиками пальцев, то юрко скользя всем языком по длине его органа… Как ни странно, но после подобного урока Сонхва притворился глупеньким, пусть и был раскушен в первую секунду по игривому взгляду, но всё же урок они повторили.       В общем — жизнь Адовых Сонхва нравилась намного больше, чем жизнь Божьих. У детей Люцифера и его последователей нет ни правил, ни законов, и Сонхва просто учился жизни обычного человека, с удовольствием уминая каждый вечер по какому-либо блюду, а после разнежено отмокая в ванной вместе с Хонджуном.       Ёсан и Чонхо не переставали навещать их и, к слову, впервые встретившись с младшим братом за долгие годы, Сонхва едва ли не снёс его с лестничной площадки, ибо застал гостей ещё за порогом квартиры — те в последнее время полюбили пешие прогулки. С тех пор они, раз на неделе, да собирались либо у Падших, либо на крыше какой-нибудь многоэтажки.       И Сонхва чувствовал себя просто прекрасно, хотя в последнее время много тревожился о Сане.       — А можем ли мы явиться и познакомиться с ними, как обычные смертные? — задумавшись, тянет Сонхва и, в последний раз поцеловав голое бедро Хонджуна, выпрямляется, тут же оказавшись в мягких объятиях.       — Почему бы и нет? — шепчет, а после мягко смакует клубничный привкус чужих губ. — Здесь нам никто это не запрещает… Только будет странно, что со временем они будут стареть, а мы нет.       Сонхва тяжело вздыхает, привычно уместившись на сильных бёдрах. Свет от телевизора, включенного на небольшую громкость, мягко ласкает их обнажённые тела.       — Но… Я всё равно хочу увидеться с ними. Можно ведь и не завязывать прямо дружбу-дружбу…       — Я понял, Карамелька. — Хонджун ласково улыбается, огладив его ноги и уместив ладони на ягодицах. — Завтра, кажется, будний день? — в ответ мелкий кивок. — Вот тогда и заглянем в магазин Уён-и.       Сонхва едва ли не светится от этих слов, склоняясь и целуя любимые губы лишь секунду, а после подскакивает и, игриво качая бёдрами, уходит в большой гардероб, расположенный в конце коридора. Вещи, к слову, они так и не выбрали, зато отлично повторили урок, практикуясь с более лучшим понимает собственного тела — всё же, дразнить Хонджуна не всегда хорошо, но, если после своих заигрываний он будет получать такую награду и сладкое «мой демонёнок» на ухо — он готов на всё.       Как и было запланировано, ближе к двум часам дня Падшие, прилично одевшись, неспешно бредут к нужному торговому центру. Завязывается разговор «обо всём» — о странных шапках на витринах, о милой собачке на руках у хозяйки, о небольших уличных дэнс-группах, о том, что Сонхва хочет сам попробовать что-нибудь приготовить вечером.       И, когда они наконец входят в столь привычную для Сонхва секцию с аниме, он невольно застывает на месте — Уён с яркой, родной улыбкой буквально летает между стеллажей, поправляя все сдвинутые с места фигурки после посетителей. Хонджуну приходится мягко потянуть его за руку в сторону, после чего они переплетают пальцы и проходят к радостному Уёну, но так и замирают посреди зала: к Чону подходит Сан, обнимая за талию и целуя в щеку, что-то тихо прошептав и, получив необходимый ответ, с удовлетворённым кивком возвращается в кладовую комнату.       — Здравствуйте. — мягко улыбается Сонхва, подходя ближе к Уёну. Тот оборачивается и слабо кланяется.       — Доброго денёчка! Чем могу быть полезен?       — Нам нужна фигурка Даби из «моей геройской академии». — по крайней мере, это единственный персонаж, которого Сонхва знал из всего этого аниме, ибо смотрел с Саном лишь одну серию.       — Прекрасный выбор! — изумляется Уён и тут же уводит их к стеллажу с нужным аниме. И, пока Хонджун с любопытством разглядывал статуэтку Шигараки, с недоумением оглядывая кисть руки, прятавшую его лицо, Сонхва смело выбирает самую красивую фигурку Даби и с удовольствием идёт к кассе вместе с Уёном, заведя непринуждённый разговор. Оказывается, Чон действительно само очарование — всё же, не за просто красивые глазки Сан полюбил его.       — Оплата наличными. — улыбается Сонхва, отвечая на немой вопрос продавца.       Уён довольно улыбается и кивает, надёжно и аккуратно запаковав фигурку, пока Сонхва медленно отсчитывал нужную сумму, точнее — он буквально отдал в два раза больше, прикрепив ко второй половине небольшой конвертик. Чон, кажется, этого вовсе не замечает, шуточно ругаясь с подошедшим Саном. Как же, оказывается, сложно делать вид, что они незнакомы…       Домой Падшие возвращаются глубокой ночью, долго бродив по магазинам, и после лениво растекаются по кровати, смеясь с глупой человеческой передачи и изредка целуясь.       Фигурка Даби занимает почётное место на прикроватной тумбе.       А Уён, обнаружив лишнюю сумму денег лишь после ухода милой пары, тихо вскрикивает и уже было бежит вслед, но после замечает небольшой конверт, который раскрывает уже вместе с Саном. Прочитав небольшое послание, они удивлённо переглядываются, но всё же откладывают эти деньги себе, решив особо не зацикливаться на странных, но благодарных покупателях.       «Спасибо, что прекрасно выполняете свою работу, Уён-щи и Сан-щи. Эти деньги я отдаю лично вам, пользуйтесь, как вздумается.

Навечно ваш, Д.»