Forever yours, D.

Цветок не соревнуется с другими цветами.

Он просто растёт.

Для себя.

             Задумчивое небо затянулось хмурыми тучами; прохожие посильнее кутались в тёплые пуховики и прятали в пушистые шарфы носы, спасаясь от мёрзлого, северного ветра. Все куда-то торопились, ютились в зданиях, греясь в объятиях или потягивая горячие напитки. Все куда-то бежали, смеялись или грустили, шумели или тихо, под музыку в наушниках спешили домой; все бежали и даже не представляли, что проходят буквально сквозь бессмертную сущность.       Сонхва медленно шёл по самому краю тротуара, хмуро разглядывая каменную плитку под босыми ногами и прикрываясь крыльям, одним из которых уже привычно закрывает спину идущего рядом Хонджуна.       Прошло уже пару суток; Сан до сих пор находился без сознания, но все его показатели были в норме — жить будет, как уверял его лечащий врач. Уён навещает его каждый день по два раза, щебечет ему какие-то рассказы, целует в лоб и впалые щеки, помогает медсёстрам и много суетится, всё время ярко улыбаясь. Сонхва порой даже искренне удивляется — какой же на самом деле Уён сильный. Он постоянно улыбается, держит осанку, помогает всем и сразу — даже на работу вернулся, хотя отпуск ещё не закончился. Сонхва казалось, что Чон сильнее духом даже многих Божьих.       — Карамелька… — тихо-тихо зовет Падший, мягко взяв Ангела за руку и подняв до лица, оставляя на костяшках тёплый поцелуй. — Скоро всё наладится.       — Да, я знаю… Знаю, просто всё же немного тревожно. — Сонхва слегка нервно выдыхает, попытавшись натянуть на лицо улыбку. — Просто прошло уже несколько дней, а Сан до сих пор не пришёл в себя, да и на того Дьявола мы пока не вышли…       — Просто нужно немного времени. — остановившись, Хонджун тянет его к себе, обнимая за талию одной рукой и второй нежно погладив по щеке, заправляя пшеничные локоны за ушко. — Сан обязательно поправится, а насчёт того ублюдка Минхо наверняка сообщит нам уже завтра.       Сонхва мелко кивает и слабо поджимает губы. Да, может быть, он просто зря переживает. Всему своё время, не так ли говорится? На данный момент от них ничего не зависит, свою часть сделки с Минхо они уже выполнили — в первый же день они силком притащили Хана, хотя тот после не сказал и ни слова против, а, наоборот, ходил и едва ли не светился. Хонджун пустил шутку о «довольных кроликах», на что Хан недобро глянул на него и, когда Падший отвернулся, показал ему средний палец. Сонхва посмеялся с них, хоть сути шутки и не понял.       — У меня есть отличная идея, чтобы немного расслабиться. — тянет Хонджун, расплывшись в ласковой улыбке.       И кто Сонхва такой, чтобы когда-либо отказать ему и его прекрасным глазам, из которых буквально сочилась нежность? В ответ он лишь мелко кивает, слабо улыбнувшись и доверчиво прильнув в тёплые объятия, поняв, что Хонджун хочет прыгнуть.       Секунда — и перед глазами уже привычно темнеет, в ушах едва слышно звенит. Раскрыв глаза и расфокусированным взглядом пробежавшись по странной белоснежной пелене, тянущейся до горизонта, Сонхва морщится от яркого солнца и чуть отстраняется от Хонджуна, дабы заглянуть в его глаза.       — Где мы?..       — На горе Сораксан. — Хонджун мягко улыбается и легким движением оборачивает Ангела к себе боком, обняв за талию одной рукой. — Сан во время своей третьей жизни, это был где-то семисотый год, очень часто гулял здесь. Это было его любимое место, где он мог побыть с самим собой и отдохнуть от быта, а ещё он очень часто сбегал сюда от своей вредной бабки. Серьёзно, она меня не видела и не знала обо мне, а всё равно жутко надоела мне.       Он тихо смеётся под конец и переводит взгляд на притихшего Сонхва, что с чуть приоткрытым ртом разглядывал раскинутый вид. Хонджун его, впрочем, прекрасно понимал, ведь прямо под ними — раскинутое белоснежное озеро облаков, что плавно плыли ниже макушек гор, обтекая их и легко развиваясь от редких выглядывающих деревьев.       — Очень напоминает Небосвод. — тихо тянет Сонхва, поджав губы. — Я не был на нём двадцать один год.       — Скучаешь? — понимающе гудит Хонджун, отпустив Ангела и отступив в сторону, неспешно поднимаясь ещё выше.       — Раньше скучал. — Сонхва ступает следом, постоянно оглядываясь и свободно расправив уставшие от напряжения крылья. — Сейчас — ни капли. Раньше Небосвод был мне домом, но не сейчас.       — Вот как? И что же сейчас для тебя дом? Квартира Сана?       Сонхва молчит с пару секунд, любуясь медленно садящимся солнцем. Легко вспорхнув чуть выше, он встаёт на самую макушку горы и расправляет руки, словно вторые крылья, и с прикрытыми глазами скрывает настоящие. Так вот, какое оно — чувство свободы?       — Мой дом там, где ты. — наконец шепчет он, стоит только Хонджуну подойти ближе и обнять со спины.       Падший мягко смеётся и целует в шею, трётся кончиком носа о загривок и после тянется на носочках, дабы достать до сокрытого золотыми прядями ушка.       — Мой рай там, где ты. — и целует за ухом, сжав в объятиях сильнее.       И это абсолютная правда — даже сейчас, стоя на макушке горы, он ощущает себя дома. Рядом с Хонджуном он чувствует себя так, как нигде более; рядом с ним он свободен, горячо любим и уважаем.       Сонхва скромно улыбается и, оторвав взгляд от белоснежного озера, оборачивается и обнимает Падшего за шею, а Хонджун в этот же миг ярко улыбается и вытягивает из кармана шуршащую конфетку.       — Хочу тебя побаловать. — хихикает он и присаживается на широкий камень, хлопая рядом, и Сонхва послушно мостится у него под боком. Протянув конфетку Ангелу, он мягко улыбается и поправляет его волосы. — Это карамель. Думаю, ты хотя бы должен представлять, что это, чтобы я мог тебя так называть.       — Карамелька? — удивлённо тянет Сонхва, оглядывая полупрозрачную обёртку. — Это… Сладость?       — Ага. Моя любимая.       И Ангел просто наивно надеется, что Хонджун сочтёт его румянец за тёплые лучи закатного солнца. Слегка неуклюже раскрыв обёртку, он осторожно вынимает коричневатую конфетку и подносит к лицу, принюхиваясь, и Падший тихо смеётся с него, легко закинув такую же сладость себе в рот. Ну, не может он так легко пробовать что-то новое, что уж тут сделаешь? А вдруг ему запах не понравится? Зачем тогда травиться? Но… Ладно, этот странный коричневый прямоугольник пахнет сладко и так же приятно, как и клубника…       — Хватит думать, просто ешь. — Хонджун ласково треплет его по щеке и с удовольствием смакует любимый вкус.       Сонхва закатывает глаза, но всё же ещё раз оглядывает конфетку, прежде чем осторожно надкусить её. Во рту сразу растекается приторной сладостью, и это определённо даже лучше клубники! Ангел с удовольствием доедает оставшуюся часть и облизывает пальцы, смущенно хохотнув с наблюдающего за ним Падшего.       — Вкусно? — мягко интересуется тот, и Сонхва активно кивает в ответ. — Ну вот, я же говорил.       — Кажется, теперь не только у тебя это любимая конфета. — смеётся, облизнувшись.       Появляется совсем крохотное желание испробовать как можно больше человеческой еды, но Сонхва тут же ставит табу на него, запретив себе есть что-то большее, чем простая конфетка или ягода.       — Знаешь, какой вкус карамели мой любимый? — в вопросе Падшего слышится хитринка, но Ангел пропускает её мимо ушей и скромно принимает ещё одну протянутую конфетку.       — Но это же такая же, что и первая…       Хонджун уже не спешит отвечать — вместо этого он тянется ближе, уместив указательный и большой пальцы на чужом подбородке и мягким поцелуем прильнув к сладким губам. Сонхва, оторопев и округлив глаза, достаточно быстро собирает себя по кусочкам и охотно тянется навстречу, слабо надломив брови и уместив свободную ладонь на тёплой щеке Падшего.       — Моя любимая Карамелька. — шепчет прямо в губы, смотря из-под ресниц, и вновь целует, так, что Сонхва случайно роняет конфетку, да и бог с ней, — сейчас важнее чуточку другое.       И в памяти Ангела невольно всплывают моменты, когда он тихонько наблюдал за смертными и не понимал, что такого в поцелуях или простых касаниях… Не понимал, как можно получать удовольствие от подобного, но, пожалуй, его наставники на Небосводе того и добивались — создания бесчувственной куклы из простого ребёнка. Но сейчас, так сладко и желанно целуя запретное, так доверчиво прижимаясь к сильному телу Адового, Сонхва понимает — когда любишь, то даже простое касание пальцев или мимолётный взгляд разжигают внутри какой-то фонтан эмоций и теплящихся чувств, не говоря уже о поцелуях и большем — там и до сотни вулканов недалеко.       Прерваться заставляет слишком яркая вспышка света и оглушающий гром. Сонхва понимает всё мгновенно, тут же отстраняясь от Хонджуна, успев шепнуть ему жалкое «уходи». Земля мелко сотрясается, гром вновь прокатывается по небу, и Ангел, уже со слезами на глазах, умоляет Падшего бежать, уносить ноги как можно дальше, а ещё — приглядывать за Саном, пока с Небосвода, обрамлённые лучом света, спускаются Власти.       Он больше в силу судьбы не сможет оберегать Сана.       

х х х

      — Ну как ты, родной? — мягко интересуется прекрасная женщина, прижав могущественные крылья к спине и несколько нервно поправив белоснежные волосы.       Родной? Смешно, конечно, хорошая шутка. Сонхва приподнимает уголок губ в язвительном смешке, но сдерживается до последнего и оборачивается к матери, одаривая её холодным взглядом.       — Всё прекрасно, матушка. — с очевидным сарказмом тянет он. — Жду не дождусь Верховного Суда, после которого меня низвергнут с Небосвода.       А сколько он уже ждёт? Он не знает. Время в этом противно-белоснежном измерении идёт иначе. Год на Земле равен месяцу на Небосводе, месяц — неделе… Как долго он заставляет свою любовь ждать?       — Ох, Сонхва. — женщина подходит ближе и выглядит действительно так, словно ей очень жаль. — Тот монстр так сильно запутал тебя… Но ничего, слышишь? Мы с отцом рядом, мы поможем… Ты главное покайся во всех своих Грехах и не отрицай правду, хорошо?       Монстр? Грехах? Сонхва хмурится и дёргается в сторону, когда мать пытается пригладить его растрёпанные волосы.       — Это вас так сильно запутали Вышние, матушка. — тихо вздыхает он, отходя в сторону и сцепляя руки за спиной, выглядывая в широкое окно. Он до сих пор без крыльев, понимает — пора привыкать жить без них.       На улице — привычная белая лепнина и голубые узоры на зданиях. Сонхва постепенно начинает ненавидеть этот цвет, этот приевшийся вид — всё жутко надоело. Глаза быстро устают от постоянного однотипного вида и яркого света, хочется постоянно глупо жмуриться или вообще надеть солнцезащитные очки. Сонхва просто хочет наконец вернуться на Землю, он хочет поскорее пасть, лишиться этих чёртовых крыльев — он бы всё отдал, лишь бы от них с Хонджуном отстали.       Женщина в ответ лишь вздыхает и путает пальцы в собственных волосах, оглядывая сильную спину сына.       — Суд завтра утром. — напоминает она перед тем, как покинуть просторную комнату. С коридора слышится высокий голосок младшей сестрёнки. — И не забудь помолиться перед сном. Пусть Господь смягчится над твоей судьбою.       Не всё ли равно Господу на какого-то грешного Ангелочка? Вот и Сонхва считает, что плевать на него хотели все, кроме одного Адового и одного Нейтрального. Потому он без зазрения совести сметает с белоснежного стола все иконы и незажжённые благовония, останавливается лишь перед фотографией с семьей в белоснежной рамочке, сделанной в день поступления Сонхва на пост Хранителя. Там ещё и братишка, и зануда-сестра, и улыбки на невинных лицах. Теперь Сонхва, впрочем, полностью разделяет участь младшего брата — и он даже рад этому.       Рамочка ложится на стол фотографией вниз.       Чуть позже, когда Небосвод погружается в сумерки и на улице зажигаются синеватым огнём парящие в воздухе фонари, в комнату Сонхва вновь тихо стучатся. Нехотя дав разрешение войти, Ангел отрывает взгляд от книги, сидя на кровати, и равнодушно оглядывает вошедшего отца.              — Сонхва. — Воин строго оглядывает бардак возле стола, но учтиво молчит и переводит твёрдый взгляд одного глаза — второй закрывал белоснежный окклюдер — на равнодушного сына. — Ты очень огорчил маму своим поведением.       — Мне стоит извиниться за то, что моё личное мнение не совпадает с вашим? — хмыкает Сонхва, возвращая внимание книге. — Увы, отец, я не собираюсь обратно принимать вашу веру.       — В таком случае завтра тебя низвергнут. — мужчина заметно напрягается.       — Не ругай его, милый. — слышится голосок матери с коридора, а после она проходит в комнату и несмело протягивает сыну небольшую чашу. — Тот монстр слишком хитер… Запутал нашего ребёнка… Выпей святой воды, Сонхва, прошу, и хорошенько обо всём подумай.       — Иначе погибнешь так же, как и Чонхо. — сурово заканчивает отец. — Не разочаруй меня.       Сонхва закатывает глаза и демонстративно закрывает книгу, откладывая её на столик обложкой вверх — а на той «Дьявология: каково делить ложе с Адовым?». Нет, он не читал её, к чему ему, когда он знает всё по опыту? Просто… Нужно же как-то ещё показать родителям, что его уже не исправить, верно?       — Где ты это взял? — пугается мать, оглядывая книгу. — Она же запрещена…       — В шкафчике отца. — Сонхва принимает чашу с кристально-чистой водой и послушно отпивает.       — Забрал у одного ученика. — оправдывается отец, рассеянно почесав затылок. — Совсем забыл… Завтра же избавлюсь от неё.       Они не принимаются отговаривать сына или пытаться его учить — просто молча выходят из комнаты, тихо пожелав сладких снов. Сонхва отзывается тем же, допив самую обыкновенную воду из чаши и отставив ту на тумбочку. Стянув рубашку и оставшись в одних спальных штанах, он удобно устраивается на кровати и прикрывает глаза.       Кровать на квартире Падшего была намного удобнее и как-то роднее — здесь же всё не то… Кажется, и подушка такая же мягкая, и матрас удобный… Но без угольных рук на теле, без сухих губ, что целовали по утрам или вечерам, без взгляда любимых гнетущих бездн — всё не то, не такое, не родное. Без Хонджуна вообще всё другое, и Сонхва сворачивается в калачик, лицом к стене, тяжело вздохнув.       — Хонджун… — он шепчет куда-то в наволочку, чуть приоткрыв глаза. — Завтра я вернусь домой.       «О, Карамелька» — словно тихое эхом где-то в задней части головы, любимым голосом. Сонхва поджимает губы и слабо улыбается, обняв подушку. — «Возвращайся скорее, любовь моя».       — Потерпи ещё чуть-чуть, мой милый Падший.       Отдалённо слышится всхлип, и Сонхва даже не сразу осознаёт — его это или Хонджуна, и всё же понимает, что его, ибо подушку начали мочить слёзы тоски.       Он не знает, сколько лежит, бездумно разглядывая серую стену, но, оглянувшись, замечает на улице взошедшее солнце. В дверь слышится тихий стук, и, лениво сев, Сонхва разрешает войти, протирая чуть щиплющие от слёз глаза.       — Сонхва, я… Ох! — женщина тут же закрывает глаза свободной рукой, заметив, что сын наполовину раздет. — Сонхва! Будь хотя бы немного приличным!       Ангел в ответ лишь закатывает глаза и лениво укутывается в одеяло.       — Уже пора на суд?       — Да, пора… Вот, надень это и помолись перед выходом. — женщина осторожно кладёт едва ли не блестящий официальный костюм на край кровати, обеспокоенно оглядывая разбросанные иконы и благовония. — Ты всё выпил, что я вчера давала?       — Да.       Мать лишь мелко кивает и, напомнив, что его уже ждут, выходит из комнаты и прикрывает дверь, позволяя сыну спокойно переодеться.       И следующее время — сплошной туман в голове. Сонхва проявляет крылья, не обращает внимания на родной голос, звучащий в голове. Кланяется давним знакомым, криво улыбается и входит в зал Верховного Суда с виновато опущенной головой. Сразу же встаёт в центр, а, как только по залу разносится удар судейского молота о подставку, Сонхва сразу же падает на колени, расслабляет крылья и кланяется в пол перед шестикрылым Судьёй; Верховный объявляет заседание открытым и после зачитывает приговор, не упуская ни единого Греха, — помимо одного, что произошёл лишь между двумя и без лишних глаз, — что совершил невинный Ангел, доверчиво ступивший по следам Адового.       Сонхва со всем соглашается, зачитывает выученную ещё в детстве молитву, не имея права подняться с колен и распахнуть крылья.       И, только Судья заносит молот над подставкой, как в голове Ангела проносится громкое, резкое, что даже заставляет закрыть уши ладонями:       «Карамелька!»              Сонхва мотает головой, тихо мыча, и поднимает затуманенный взгляд на Верховного. Что происходит?..       «Сонхва!»       Испуганно оглядевшись и вскочив на ноги, Сонхва мелко пошатывается и распахивает крылья, дабы удержать равновесие. Голова жутко гудит, словно вот-вот взорвётся, в висках пульсирует, ноги предательски дрожат.       — Подсудимый Сонхва? — слышится басистый голос шестикрылого Судьи. — С Вами всё в порядке?       «Любовь моя…»       Ангел шатается, ошарашенно уставившись на обеспокоенных родителей. Так… То была не святая вода? Озлобленно нахмурившись, он переводит взгляд на Судью.       — Я познакомился с прекрасным Адовым. — негромко, но уверенно начинает Сонхва, смотря ровно в бледно-голубые глаза Судьи. — Я оставлял своего человека без присмотра ради того, чтобы побыть с тем Адовым наедине. Вместе с ним я научился жить, научился любить жизнь. И полюбил его. — он оборачивается к родителям и твёрдо продолжает: — Я полюбил его всем сердцем, так сильно, что оно забилось. А он меня. И мы совершили содомский грех, мы разделили ложе, переспали — как угодно! Мы занимались любовью и я ни сколько не брезгую этим, не сожалею об этом! Я… Из-за меня ранили моего человека…       Он запинается, вспомним тот день, когда он почувствовал, как Сан умирает. Да, он знает, что жутко виноват, понимает, что нельзя было оставлять его одного — но он молчит об этом, вернув взгляд на Судью. Сейчас нужно говорить лишь запретное.       — Позвольте мне и дальше любить его. — он делает неровный шаг чуть ближе. Стража, стоящая по бокам шестикрылого, наводит копья на подсудимого. — Позвольте и дальше делить с ним ложе…       Со стороны народа слышится всхлип. Сонхва не оборачивая, он и так знает, что заставил маму плакать.       — Так, Вы подтверждаете, что совершили все эти Грехи, так ещё и совершили содомский грех вместе с Адовым? — равнодушно уточняет Судья, и Сонхва с готовностью кивает, вновь падая на колени.       — Прошу, разрешите нам быть-       Договорить не даёт звонкий удар молотка о подставку. Судья громко оповещает о низвержении молодого Хранителя с Небосвода, о лишении его крыльев и добавляя от себя едкое «таких нужно истреблять». В зале матушка взвыла в рыданиях, прижимаясь к мужу, а другие одобряюще загудели, поддерживая вердикт Верховного.       Сонхва подхватывают под мышки, тащат из зала и даже не дают права на прощание с близкими, хотя Сонхва и сам не хочет их видеть — он же всё равно не любим семьёй, что ему терять? Его настоящая семья там, на Земле, покорно ожидает его возвращения.       С замершим от страха сердцем Сонхва оглядывает небольшое помещение, округлыми глазами изучая устройство, похожее на гильотину, но предназначенное для крыльев. Да, он был готов к этому моменту морально… Был… Но сейчас он едва сдерживает крик отчаяния, когда его грубо усаживают перед устройством и сильно прикладывают спиной к дощечке, жесткими движениями расправляя крылья и на последок пиная в бедро. Сонхва давит болезненный стон и жмурится, не сумев сдержать слёз.       Он абсолютно не готов. Не готов лишиться крыльев, не готов понести ту боль, не готов пасть — он боится до дрожи в теле. Боится Пороков, боится того, что будет дальше. Вдруг он не сумеет справиться? Вдруг лишится разума и станет таким же отрепьем, как и четвёртая категория? Что, если он больше никогда не увидит ни Хонджуна, ни Ёсана, ни Сана с Уёном?.. Вдруг это конец?       Сонхва крепко жмурится, задержав дыхание, когда слышит визг тяжёлого железа, разрезающего воздух. Вспышка — и в глазах пустота, но не белоснежная, а кроваво-алая, дико болезненная; в ушах ужасный звон и звук переломанных костей, а ещё противный смешок палача.       Сонхва закрывает глаза и падает куда-то — не знает, не в силах поднять веки.       — Хонджун… — хрипло, умоляюще. — Люблю…