В семье не без Хайтани...

Р.: Согласно Уголовному кодексу Японии, Вы приговариваетесь к двум часам распития виски у меня на балконе, мадам К.: Всего к двум?) Ран ухмыляется, глядя на экран телефона, и плавно убирает гаджет во внутренний карман пиджака. Кожаное кресло «Лексуса» приятно скрипит, когда он откидывается на спинку, затягиваясь шоколадным дымом и наблюдая через лобовое стекло, как патрульная машина Хиаши Хиноке увозит воющего Гиму Генкина прочь от ворот парка. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, дорогая, — шепчет Хайтани в пустоту салона, выруливая со стоянки. Ран выпускает полупрозрачное кольцо дыма, с удовольствием слушая тихое урчание мотора. Внутри него разливается редкое, почти осязаемое тепло — смесь абсолютного триумфа и чистого эгоизма. День чересчур продуктивный, даже по его меркам. Одно нажатие на нужные рычаги, пара звонков, немного копания в чужом грязном белье — и мир вокруг Хайтани снова пляшет только под его дудку и вертится так, как ему нужно. Он лениво крутит руль одной рукой, мысленно загибая пальцы от собственной гениальности. Во-первых, старый ублюдок Генкин наконец-то отправляется туда, где ему самое место. Туда, где его пиджаки от кутюр сменятся на унылую тюремную робу. Ран до сих пор с лёгким смешком вспоминает лицо Санзу, когда они вместе просматривали архивный компромат на этого бизнесмена. Если уж Харучиё, якудза до мозга костей, со сломанной психикой и полным отсутствием брезгливости, едва не вывернуло наизнанку от увиденного, значит, Генкин действительно превзошел все грани человеческого уродства. Отправлять таких на тот свет слишком скучно — пусть гниёт за решёткой. Во-вторых, этот честный и наивный капитан Хиаши. Мужичок так отчаянно цеплялся за справедливость, что Ран просто не мог не протянуть ему руку помощи. Разумеется, не бесплатно. Теперь Хиноке-старшего ждёт не просто блестящее повышение, а премия такого размера, что он наконец-то сможет пересесть со своего старого ржавого корыта на приличную новенькую иномарку. Но главное — его благодарность. Целый месяц подопечные Хиаши не сунут свои любопытные носы в сеть подпольных казино Санзу. Никаких внезапных облав, никаких дурацких проверок и конфискаций. Харучиё за такой подарок должен будет лично наливать Рану самый дорогой виски до конца года. Но самым приятным бонусом, о котором Ран никогда не признается вслух, стало совсем другое. Хайтани бросает мимолетный взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида и самодовольно поправляет идеальную укладку. Теперь две упрямые девчонки Хашира наконец-то выдохнут. Карура может сжечь дотла тот чертов офис и спать до полудня, не боясь, что завтра нечем будет платить по счетам. А Кендра… Ран усмехается. Кендра может прямо сейчас швырнуть грязный фартук в лицо своему менеджеру и навсегда забыть запах дешевого сыра и подгоревшего теста. Ей девятнадцать. Ей положено гулять по ночному Токио, тратить его деньги и трепать ему нервы своей дерзостью, а не горбатиться в душной пиццерии. — Кто тут лучший папочка в мире? Правильно, я, — негромко произносит Ран, прибавляя газ. — И даже не спорьте, девочки. Вышло чертовски элегантно.

***

— Эм… Слушай, — Кин неловко смахивает рыжую прядку с лица и смущённо прищуривает голубые глаза, глядя на её яркое праздничное кимоно. — Мой папа, конечно, знатно испортил финал праздника своим конвоем… Но, может, я всё-таки провожу тебя до дома? Как-никак, одиннадцать вечера. — Давай, — Кендра ласково улыбается, и маленькая невидимая птичка внутри грудной клетки наконец-то начинает петь новую, добрую, песню. — Только чур по дороге мы купим ещё по одному молочному коктейлю! Твой отец заслужил премию, а ты — статус моего официального телохранителя на эту ночь. Парень расплывается в такой искренней, светящейся улыбке, что у Хаширы-младшей на секунду перехватывает дыхание.

***

Черный «Лексус» Рана паркуется у стеклянного офисного здания. Хайтани выходит из машины, на ходу застегивая верхнюю пуговицу пиджака, и направляется к лифту. У него остался последний, самый мерзкий хвост, который нужно обрубить, чтобы Карура действительно могла спать спокойно. Когда двери лифта раскрываются на нужном этаже, Ран даже не пытается скрывать свои шаги. Он лениво заходит в кабинет генерального директора Генуи, который в этот момент в ярости перерывает ящики своего стола, пытаясь уничтожить хоть какие-то следы своего грязного архива. — Ищешь это, приятель? — Хайтани ухмыляется, крутя на пальце ту самую флешку с файлами, которые они с Санзу попути нарыли и на этого извращенца тоже. Генуи подскакивает на месте, его лицо мгновенно бледнеет под цвет офисных стен, а руки начинают мелко дрожать от вида сиреневых волос и леденящего взгляда незваного гостя. — Т-ты… Кто ты такой?.. — заикается бывший начальник Каруры, пятясь назад и упираясь поясницей в подоконник. — Я твое выходное пособие, ублюдок. Ран почти ласково улыбается, но в его глазах пламенеет опасный хищный азарт. Он чувствует себя истинным режиссёром этой драмы, абсолютной звездой сегодняшнего дня. Сделав стремительный шаг вперед, Хайтани без лишних слов, всё с той же безупречной улыбкой, наотмашь бьет директору в челюсть. Короткий, хлёсткий замах — и тяжёлый кулак с глухим стуком опрокидывает Генуи навзничь — изящно, сочно и с огоньком. Туша директора сносит массивный офисный стул и валится на пол, пачкая дорогой паркет кровью из разбитых губ. Ран лениво разминает затёкшие пальцы, с искренним удовольствием глядя сверху вниз на скулящего извращенца. — Ты ведь любишь «достойные премии» на рабочем месте, верно? Так вот, твоя персональная премия сегодня — это билет в один конец до центрального изолятора Токио. Копию твоего маленького секрета и хера мои люди уже передали в прокуратуру. Ран подбирает с пола отвалившуюся ножку стула и с ностальгической любовью в глазах облизывает губы, представляя верную, закаленную в сотнях драках юности, телескопку. Из кабинета доносятся только глухие звуки ударов, хныканье от первобытного ужаса и неестественный хруст. Хайтани слов на ветер не бросает: начальник-извращенец будет визжать и молить о пощаде, прежде чем его репутация и жизнь будут стерты в порошок.

***

Карура Хашира сидит в глубоком кресле на балконе квартиры Рана Хайтани. На её плечах — его белоснежная накрахмаленная и отутюженная рубашка, которая пахнет дорогим парфюмом, табаком и чем-то неуловимо знакомым, а в руках — тяжёлый рокс с виски, в котором медленно тает крупный кубик льда. Ночной Токио с высоты птичьего полёта кажется морем разноцветных неоновых огней. Внутри женщины бушует настоящая буря, которую она так отчаянно пытается не расплескать наружу. Лёд с тихим стуком бьётся о стекло рокса. Карура делает небольшой глоток, обжигая горло, но этот алкогольный жар — ничто по сравнению с тем оцепенением, которое сковывыает мысли. Гиму Генкин арестован. Кошмар, длившийся бесконечные три года, закончился. Она до сих пор не может в это поверить. Последние три года её жизнь напоминала адский замкнутый круг: удушающий страх, вечная нехватка денег, работа в офисе до полного изнеможения, когда стиралась грань между днём и ночью, и панические атаки от мысли, что этот долг и этот ужас никогда не отпустят её семью. Карура была уверена, что обречена горбатиться на извращенца до конца дней, растрачивая остатки здоровья и юность собственной дочери на решение взрослых проблем. И вдруг… всё решилось за один-единственный вечер. Давящая плита, что лежала на её груди три года, вдруг покрылась паутиной уродливых трещин и рассыпалась серым песком, оставив после себя странную, пугающую пустоту. Неужели завтра не нужно будет судорожно пересчитывать иены? Неужели Кендра наконец-то сможет просто жить, а не выживать? Карура плотнее кутается в мужскую рубашку, чувствуя, как по коже пробегает дрожь. Сердце предательски замирает при мысли о том, кто именно разрубил этот узел. Ран. Он снова ворвался в её жизнь и перевернул всё вверх дном. Карура прикрывает глаза, позволяя воспоминаниям девятнадцатилетней давности затопить сознание. В её памяти Ран Хайтани остался дерзким, невыносимым семнадцатилетним подростком со смешными косичками, вечной ухмылкой и полным отсутствием тормозов. Мальчишка из Роппонги, который не желал обременять себя обязательствами, чувствами и уж тем более семьёй. Тогда она приняла его правила игры, ушла и пообещала себе никогда не просить о помощи. И вот сейчас, спустя девятнадцать лет, этот мальчишка вырос. Карура оглядывает роскошный, минималистичный интерьер его пентхауса. Теперь он — холёный, опасный якудза в безупречном костюме-тройке, мужчина с леденящим взглядом, способный одним звонком стереть с карты города целый район. Он стал циничнее, могущественнее, взрослее. Но когда Ран смотрел на неё там, внизу, перед тем как уехать разбираться с её мучителем, Карура готова была поклясться: в глубине его глаз всё ещё горел тот самый знакомый, бесшабашный огонёк из их юности. Она не просила его о спасении. Но Ран сделал это по-своему — элегантно, жестоко и бескомпромиссно. И от осознания, что этот опасный человек теперь стоит живым щитом между ними и всем миром, Каруре становится одновременно и до безумия спокойно, и невыразимо волнительно. Стеклянная створка бесшумно отъезжает в сторону, и Ран, на ходу ослабляя шёлковый галстук, выходит к ней. Его пиджак переброшен через руку, а сиреневые пряди слегка растрепал ночной ветер [1.1]. — Задержался, извини, — он падает в соседнее кресло и устало прикрывает глаза. — У твоего бывшего босса оказались на редкость хрупкие запястья и переносица. Плакал так, будто я у него не флешку забрал, а душу. — Ты отдал документы Хиаши? — Карура делает маленький глоток, чувствуя, как приятное тепло виски обжигает горло. — Хиноке своё дело знает, — Ран ухмыляется одним уголком губ и достает из пачки сигарету. — Генуи уже оформляют в центральном изоляторе. Домогательства, шантаж, хранение скрытых архивов с бывшими секретаршами… Ему там обеспечат «достойную премию» на ближайшие лет пятнадцать. Ты свободна, дорогая. От всех ублюдков сразу. — Кроме одного, — она по-лисьи улыбается, перехватывая стакан в другую руку. — Не понял?! Хашира-старшая молчит, вглядываясь в его профиль. За девятнадцать лет его лицо стало жёстче, в углах глаз залегли едва заметные тени, но это всё тот же Ран. Тот самый катастрофически опасный Ран Хайтани, который когда-то рассыпался ради неё на кусочки на смотровой площадке Роппонги-Хиллс. — Ты нарушил приказы Сано… Втянул во все брата… — тихо говорит Хашира, забирая сигарету из его пальцев, и одним взглядом безмолвно спрашивает: «Зачем?» — Я же говорил, — он переводит на неё подернутые дымкой глаза и переходит на шепот. — Я просто выполняю старые обещания. Любой, кто заставит тебя страдать, отправится в ад. Даже если этот ад мне придётся копать собственными руками. Она ухмыляется — тепло, без привычного ледяного самообладания — и осторожно касается кончиками пальцев его запястья. Ран перехватывает её ладонь, утыкаясь носом в её волосы и вдыхая тот самый цветочный аромат, который он подсознательно искал во всех женщинах Токио. Это была их ночь. Последняя, честная и чистая ночь посреди грязного криминального города. В эту же самую секунду экран телефона Рана, оставленного на журнальном столике рядом с креслом, ярко вспыхивает в полумраке, разрезая ночную темень балкона. Сквозь стекло отчётливо виден текст входящего сообщения от Риндо: «3600 грамм, мальчик. Я отец. Сано больше не пустит в Бонтен». Ран замирает, вглядываясь в светящиеся буквы, и его фальшивая ухмылка окончательно исчезает. Колесо Сансары братьев Хайтани сделало свой самый главный нерушимый поворот. Внутри него разливается волна оглушительной чистой радости за младшего брата. Риндо вырвался из этого порочного круга и стал отцом, создав новую, чистую жизнь. Но вслед за гордостью к сердцу подступает прохладная зрелая грусть. Сано Манджиро не прощает слабостей и привязанностей, и уход Риндо из верхушки «Бонтена» ради семьи — это окончательный разрыв. Ран медленно переводит взгляд на Каруру, укутанную в его рубашку, и крепче прижимает её к себе, словно пытаясь защитить от всего мира. Он понимает: тот мафиозный крест, который они с братом долгие годы беззаботно несли вдвоём на избитых плечах, отныне принадлежит ему одному. Риндо должен растить сына в мире, чистом от грязи подполья. А это значит, что Рану придётся остаться в темноте до конца. Одному нести службу на криминальном троне, пустить корни ещё глубже, стать ещё безжалостнее и влиятельнее. С этой секунды Ран Хайтани — не просто эгоистичный мафиози. Он — живой, нерушимый щит сразу для двух семей. И ради их покоя он готов единолично сжечь весь Токио.

***

Утро встречает маленькую квартиру семьи Хашира непривычным, ослепительным солнцем. Кендра просыпается ближе к полудню. Она лениво потягивается в кровати и вдруг с удивлением замирает: из кухни доносится тихий, умиротворённый напев. Мама не пела последние лет пять. Девчонка натягивает шорты, шлёпает босыми ногами по прохладному паркету и застывает в дверях. Карура стоит у плиты в лёгком домашнем халате, и её лицо буквально светится. Никакой пудры, никакого плотного тонального крема — только чистая мягкая улыбка. — Доброе утро, солнышко, — Карура оборачивается и ставит на стол тарелку с пышными горячими панкейками. — Садись завтракать. — Мам… — Кендра присаживается на край стула, но к еде не прикасается. Внутри неё снова начинает ворочаться то самое липкое предчувствие. — Нам нужно поговорить. Серьёзно. Она достаёт из кармана шорт телефон, открывает свежую утреннюю ленту новостей и аккуратно кладёт гаджет на стол, пододвигая к матери. На экране красуется криминальная хроника с фотографией в наручниках: «Генеральный директор корпорации «Генуя» арестован полицией по обвинению в шантаже и хранении запрещённых архивов». — Смотри, мам, — Кендра недоумённо хмурится, кивая на экран. — Генерального директора твоей «Генуи» сегодня замели. Пишут, там вскрылся какой-то жуткий компромат на секретарш, от которого даже копам было дурно. Ты свободна, представляешь? Карура замирает с лопаткой в руке. На её лице на долю секунды проскальзывает тень искреннего удовлетворения, которую она тут же пытается замаскировать под обычное равнодушие. Её левая бровь непроизвольно дергается — тот самый семейный жест, который Кендра уже видела у Рана. На долю секунды в кухне повисает неловкая тишина. Кендра прищуривается. От её взгляда не укрывается эта заминка, пазл в голове девчонки окончательно складывается. — Ты ведь знала… — тихо, но уверенно произносит Кендра, качая головой. — Мам, даже не пытайся делать вид, что это совпадение. Ран уничтожил Гиму, а теперь и этот извращенец Генуи отправляется за решетку… Кажется, твой ангел-хранитель — самый дикий гангстер! Карура замирает на секунду, а потом качает головой и не выдерживает — тихо, искренне смеётся, прикрывая рот ладонью. Этот смех звучит так непривычно, звонко и легко, что Кендра тоже невольно расплывается в улыбке. Девчонка подпирает щеку кулаком, весело наблюдая за мамой. — Ну а что? — прыскает Кендра, подмигивая. — Другим на праздники дарят духи или цветы, а наш папаша просто пачками упаковывает твоих врагов в тюрьму. Очень практично, я считаю! — Кендра, прекрати, — всё ещё улыбаясь, качает головой Карура и легонько щёлкает дочь по носу свёрнутой салфеткой. — Это совсем не смешно. Хотя… признаю, лестно. Они обе тихонько смеются, и в этот момент кажется, что все прошлые беды окончательно растворились в теплом утреннем солнце. Карура медленно выключает плиту. Смех утихает, и она опускается на стул напротив дочери. Серые глаза, похожие на остывшую золу, снова смотрят пронзительно и прямо в душу. — Да, это он, — ровно отвечает мать, и улыбка обретает слегка ностальгические черты. — Ран действительно спас нас. Но, Кендра… Фамилия Хайтани — это синоним катастрофы. Его мир — это кровь, полиция и пули, которые рано или поздно прилетают в тех, кто стоит слишком близко… — Я знаю, — Кендра шмыгает носом сквозь улыбку. — Но я просто хочу сказать ему «спасибо». По-человечески. Как отцу. Карура ласково гладит дочь по макушке, и этот жест кажется Кендре удивительно похожим на то, как её в детстве гладил Риндо. — Скажи, — тихо разрешает мама. — Но пообещай мне, что это будет ваша последняя встреча. Ради твоей безопасности. — Обещаю.

***

Ночь. Два часа. Круглосуточная прачечная на отшибе Роппонги. Люминесцентные лампы под потолком гудят монотонно и уныло, заливая кафельный пол мертвенно-белым светом. Кендра сидит на корпусе стиральной машинки, свесив ноги в рваных джинсах, и лениво крутит в пальцах ментоловую сигарету со сладким фильтром. Она не подкуривает — просто слушает, как за стеклом соседнего барабана с глухим стуком крутятся её белые кроссовки. Дверь прачечной распахивается с характерным раздражающим скрипом пружины. Поток прохладного ночного воздуха нагло врывается в помещение, принося с собой знакомый, до изжоги родной шлейф дорогого одеколона и шоколадного табака. Ран Хайтани заходит вальяжно, лениво закинув на плечо черный пиджак, и замирает у порога. Его сиреневые пряди небрежно растрёпаны, а под глазами уставшие глубокие тени. Колесо его личной Сансары сделало полный круг — он вернулся туда, где всё началось. — Я смотрю, у кого-то вошло в дурную привычку шляться по ночам в сомнительных местах, — Ран ухмыляется одним уголком губ, проходя вглубь помещения, и швыряет на пластиковое кресло пакет с вещами. — «Я сматьрю, у кяво-то восьло в пливычку»… — Кендра ехидно вскидывает бровь, зеркально повторяя его фирменное выражение лица и смеётся. Хайтани-старший тоже давит смешок, качает головой и опирается спиной на соседний стиральный автомат. — Острый язык — это у тебя от матери. Она тоже любила плюнуть в меня вместо вежливого «до свидания». Что ты здесь забыла, мелочь? Кендра аккуратно спрыгивает на пол. Её кеды тихо хлопают по кафелю. Она подходит к Рану почти вплотную, засовывает руки в карманы и долго, пристально всматривается в его сиреневые глаза, словно пытается отпечатать этот образ на сетчатке как можно ярче. — Пришла вернуть долги, — Хашира-младшая достаёт из кармана маленькую серебряную зажигалку с гравировкой лисы-кицуне и уверенно вкладывает в его ладонь. — Риндо сказал, что ты обронил её на фестивале. Ран сжимает пальцы вокруг холодного металла. Его фальшивая ухмылка на мгновение дёргается и исчезает, обнажая глухую, совершенно непривычную для короля Роппонги растерянность. Он опускает взгляд на серебряный бок зажигалки, где искусно выгравирована лукавая лисья морда. Ран прекрасно знает: ничего он на фестивале не ронял. И Риндо, вечно ворчащий на его курение, никогда бы не стал бегать за ним со старой зажигалкой. Это была ложь. Чистая, изящная ложь, придуманная этой упрямой девчонкой только для того, чтобы не признаваться вслух: «Я выбрала это для тебя». В груди у мафиози разливается непривычное щемящее тепло. Солнечное сплетение гудит, как батарея. Ему дарили дорогие часы, эксклюзивное оружие, элитный алкоголь и чемоданы денег, но этот крошечный кусочек серебра от Кендры мгновенно затмил собой всё. Это был первый настоящий, чистый подарок от его дочери. Подарок, который он теперь не променяет ни на одно сокровище мира. Ран поднимает на неё уставшие глаза, и в них больше нет привычного ледяного высокомерия — только искренняя глубокая признательность. Он аккуратно убирает зажигалку во внутренний карман пиджака, ближе к сердцу, и мягко улыбается. — Надо же, какая досадная потеря, — его голос звучит непривычно тихо и мягко. — Спасибо, Кендра. Больше я её ни за что не выроню. Обещаю. Кендра улыбается — мягко, едва заметно, растеряв на мгновение всю свою привычную колкость. Она выдерживает короткую, почти жгучую паузу, во время которой в воздухе между ними повисает хрупкое, но удивительно уютное молчание. Девчонка слегка переступает с ноги на ногу и убирает руки в карманы, пытаясь скрыть внезапно накатившее смущение от того, насколько серьёзно и бережно Ран принял ее подарок. Ей непривычно видеть этого опасного человека таким… настоящим. Без маски якудза, без высокомерия и без дежурных ухмылок. — Ну… смотри мне! — наконец нарушает тишину Кендра, задорно вскидывая подбородок и возвращая себе привычный боевой настрой. — Лисы жутко мстительные! Если потеряешь, она проклянёт все твои любимые пиджаки, Хайтани. Ран тихонько усмехается, оценив её выпад, и напряжение окончательно рассеивается. — И… Ещё кое-что… — Кендра сглатывает комок, который мгновенно закручивает в узел её голосовые связки. На глаза накатываются слёзы, но она упрямо сдерживает их, шмыгая носом. — Ещё хотела сказать… Спасибо. За Гиму. За маму. За то, что не соврал тогда в кофейне, хоть и очень хотелось. Ран молчит. Но это молчание больше не давит своей тяжестью — оно мягкое, понимающее и удивительно приятное. Он безучастно сверлит взглядом симпатичную заколку в её волосах, и в этот миг время для него замедляет свой ход. В памяти мафиози отчётливо всплывает вечер фестиваля фейерверков. Ран сидел в своем «Лексусе» за наглухо тонированными стёклами, припаркованном неподалеку от парка, и внимательно наблюдал за толпой. Тогда он увидел Кендру. Она покидала фестиваль вместе с сыном капитана Хиаши — того самого копа. Хайтани помнил, как этот парень бережно, с робкой нежностью поправлял Кендре прическу, касаясь именно этой заколки. В груди Рана отголоском отзываются те же самые чувства, что он испытал, читая сообщение от Риндо. Гордость, смешанная с глухой неизбежной тоской. Круг замкнулся. Риндо ушёл из криминала ради новорождённого малыша. Кендра, кажется, крутит роман с сыном честного полицейского. Его семья стремительно выбирается к свету. Именно поэтому Рану здесь больше нет места. Его мир — это грязь, кровь и вечный полумрак. И если он хочет, чтобы его дочь была счастлива, им с Кендрой больше не стоит пересекаться. Никогда. Он останется для неё далеким, невидимым щитом, но близко не подойдет, чтобы не опалить её своей копотью. — Курить бросай, — тихо ворчит отец и с лёгким металлическим щелчком чиркает колесиком подаренной зажигалки. — Спонтанная маленькая помеха. Кендра не выдерживает. Она делает резкий шаг вперед и со всей силы обнимает его за шею, утыкаясь носом в плотную ткань черной рубашки. Она впивается ногтями в его плечи, зажмуривается до разноцветных искр и шепчет, срываясь на писк: — Я буду скучать!!! Ран замирает, как вкопанный. Руки, привыкшие держать рукоять пистолета и ломать чужие кости, на долю секунды беспомощно зависают в воздухе. Но затем он крепко прижимает дочь к себе, пряча лицо в её темных волосах и вдыхая аромат лаванды. — До очередной случайной встречи, Кендра Хашира, — выдыхает он ей куда-то в макушку, и его голос впервые звучит по-настоящему хрипло, ломаясь от проснувшейся отцовской нежности. — А теперь уходи. И никогда больше не ищи ни фамилию Хайтани, ни проблем на свою голову. Кендра кивает, шумно втягивая воздух губами. Она резко отстраняется, подхватывает свои высохшие кроссовки из барабана и, не оборачиваясь, вылетает из прачечной, размазывая по щекам горячие слёзы. Ран Хайтани остается один под гудящими люминесцентными лампами. Он снова щёлкает колесиком и смотрит на ровное яркое пламя. «Бонтен» — это пуля, которая рано или поздно прилетает в тех, кто стоит рядом. И единственный способ защитить близких — сделать так, чтобы между ними всегда была непреодолимая глухая стена из его криминальной тени.

***

Полгода спустя

Осенний Токио шуршит сухими листьями под колёсами машин. Кендра Хашира идёт по аллее парка в ярком спортивном худи, смеётся и вовсю машет руками. Рядом с ней вышагивает Кин Хиноке. Его удивительно рыжие волосы горят под лучами закатного солнца, а добрые голубые глаза светятся абсолютным безмятежным счастьем, когда он перехватывает у неё из рук пустой пластиковый стаканчик из-под молочного коктейля со вкусом баббл-гам. — Тушканчик, ты опять тараторишь так, что я не успеваю за твоими мыслями! — Кин смеётся и накидывает свой кардиган ей на плечи, спасая от прохладного ветра. — Сам ты тушканчик, Хиноке! — Кендра шутливо пихает его локтем в бок. Её лицо чистое, на нем больше нет следов усталости, страха или грусти. Мама работает главным бухгалтером в крупной государственной структуре, куда её приняли по «невероятному стечению обстоятельств и личной рекомендации прокуратуры», долгов больше нет, а жизнь наконец-то стала нормальной. Кендра притормаживает у перил моста над Сумидой, засовывает руку в карман худи и нащупывает там ту самую, единственную ментоловую сигарету, которую Ран забыл по-отечески забрать в прачечной. Она достает её, подкуривает дешевой пластиковой зажигалкой, делает короткую затяжку и предсказуемо кашляет с непривычки. Глазки слезятся, она быстро моргает, глядя на неоновые огни загорающегося Токио, и тихо шепчет в пустоту: — Спасибо, пап… Кин Хиноке зовет её откуда-то впереди, маша рукой у сувенирной лавки. Кендра бросает окурок под подошву кроссовка, тушит его и весело бежит догонять своего рыжего парня. В паре сотен метров от моста, в глубокой глухой тени вековых деревьев парка, тихонько урчит мотором припаркованный черный «Лексус». Ран Хайтани лениво выпускает через приоткрытое тонированное стекло облако шоколадного дыма, провожая взглядом силуэт своей взрослой дочери. На его губах играет едва заметная, но впервые в жизни — абсолютно искренняя, теплая улыбка. Он включает передачу, плавно жмет на педаль газа и уезжает прочь, растворяясь в мерцающей темноте ночного Роппонги.

***

Эпилог

Три года спустя

Летнее токийское солнце заливает изумрудный газон загородного парка ослепительным и невероятным теплом. Ветерок шелестит листвой раскидистых клёнов, принося со стороны реки долгожданную прохладу. Всё пространство вокруг украшено нежными белыми хризантемами и летящими лентами — точно такими же, как на заколке Кендры в ту роковую ночь фестиваля. Карура Хашира стоит у зеркала в небольшом шатре для невесты, бережно поправляет безупречно уложенную причёску, и заворожённо смотрит на дочь. Серые глаза Каруры, в которых больше не существует ни капли прежней золы и усталости, лучатся абсолютным материнским счастьем. — Солнышко, ты просто потрясающая… — шепчет она, аккуратно расправляя кружевной шлейф пышного белоснежного платья Кендры. — Будто сошла с обложки журнала благородных девиц. Кендра смеётся, её лицо горит нежным румянцем, а в руках слегка подрагивает свадебный букет. За три года она превратилась в потрясающую, статную молодую женщину, но в её серых глазах всё ещё пляшут те самые чертенята, готовые в любой момент выдать очередной сюрприз. Штора шатра мягко отодвигается, и внутрь заглядывает Хиаши Хиноке. Строгий рыжеволосый начальник полиции сегодня сменил свою глухую чёрную форму на элегантный тёмно-синий смокинг с бутоньеркой. За эти годы Хиаши привязался к Кендре как к родной дочери, совершенно не подозревая, чья именно кровь течёт в её венах. Женить единственного сына Кина на дочке одного из самых опасных якудза «Бонтена» — от такой мысли у Хиаши, наверное, случился бы инфаркт прямо на рабочем месте. — Кендра, дорогая, — Хиаши тепло улыбается и галантно протягивает ей руку. — Твой Кин у алтаря уже пересчитал все пуговицы на жилетке от волнения. Для меня будет огромной честью проводить тебя, как настоящую принцессу, к нему. Готова? — Более чем, Хиаши-сан, — Кендра ласково улыбается и принимает его приглашение, делая глубокий вдох. Парк тонет в мягком золотистом солнечном свете. Воздух наполнен тонким ароматом цветущей сакуры и живых цветов. Торжественная музыка живого струнного оркестра взмывает к кронам деревьев, заставляя сердца гостей биться в унисон с нежными переливами скрипок. Кин Хиноке стоит у цветочной арки, судорожно поправляя воротник безупречного синего костюма. Его ладони слегка влажнеют от волнения, а дыхание перехватывает каждый раз, когда музыкальный мотив меняется. Но стоит гостям обернуться, как весь мир для Кина сужается до одной-единственной точки. На дорожке, усыпанной белыми лепестками, появляется Кендра. На ней летящее, эстетичное свадебное платье, которое подчеркивает её хрупкость, а в распущенных волосах по-прежнему мягко поблёскивает та самая памятная заколка. Рядом с ней, гордо расправив плечи, шагает капитан Хиаши Хиноке. Мужчина, когда-то спасший Каруру, сегодня бережно ведет к алтарю её дочь. Хиаши мягко улыбается, ободряюще сжимая ладонь невесты, и Кендра, несмотря на внутренний трепет, уверенно идёт навстречу своему счастью. Кин смотрит на свою невесту, совершенно ослепленный её переполненной нежности красотой, волнением и тем глубоким чувством, что горит в её глазах. В этот миг он выглядит так, словно действительно выиграл всю эту жизнь целиком. Когда Хиаши передаёт руку Кендры сыну, Кин осторожно сжимает её пальцы, чувствуя, как уходит всякая тревога. Они смотрят только друг на друга. Когда приходит время клятв, Кин делает глубокий вдох, и его голос, сначала немного подрагивающий, крепнет: — Кендра… Три года назад ты ворвалась в мою жизнь как прекрасная буря. Ты учишь меня быть сильным и показываешь, что за своё счастье нужно бороться. Я обещаю быть твоей опорой в любой шторм, делить с тобой каждую радость и каждую тишину. Я обещаю любить тебя — честно, бережно и навсегда. Кендра сглатывает подступивший к горлу комок, чувствуя, как на ресницах закипают слёзы счастья. Нарушая все официальные протоколы, она крепче сжимает его ладони и отвечает: — Кин… Ты стал причалом в той бурлящей реке моей жизни. Человек, который дарит мне право просто быть собой, радоваться мелочам и не бояться завтрашнего дня. Я обещаю оберегать наше тепло, верить в тебя и идти рука об руку через любые годы. Ты — моё солнце после самой долгой ночи. В первом ряду, среди нарядных гостей, Карура тихонько прижимает к губам кружевной платок, когда молодожёны обмениваются кольцами. Из её красивых глаз катятся беззвучные, горячие и невероятно счастливые слёзы. Кошмар закончился навсегда. Её девочка в безопасности. Её девочка любима. Когда официальные клятвы произнесены, а гости со счастливыми возгласами и бокалами шампанского лениво разбредаются по парку в сторону фуршетных столиков с легкими закусками, Карура, незаметно для всех, тихонько выскакивает со стоянки парка через боковую калитку. Она сразу заметила его. Черный представительский «Мерседес» припаркован в глубокой тени пышных деревьев, подальше от гостевых машин. Ран Хайтани стоит, опершись бедром о лакированное крыло автомобиля. На нем глухие чёрные очки, скрывающие глаза, и классическая шляпа с полями, из-под которой небрежно выбиваются несколько сиреневых прядей. Он выглядит как персонаж старого нуарного кино, совершенно чужеродно посреди этого солнечного летнего праздника. — Знаешь, Хайтани, — Карура подходит к нему бесшумно, статно покачивая бёдрами, и негромко посмеивается, складывая руки на груди. — Надеть шляпу и очки, чтобы не привлекать к себе внимания полиции, и встать у всех на виду около дорогущего «Мерседеса»… Ты никогда не умел конспирироваться! Ран лениво сдвигает очки на кончик носа и смотрит на женщину своих грёз. Его губ касается привычная, чуть высокомерная, но удивительно теплая ухмылка. — Я просто приехал оценить масштаб катастрофы, дорогая, — сиплым от сигарет голосом бормочет он, зачесывая рукой выбившиеся прядки волос. — Кендра прекрасна. Весь этот кружевной кошмар ей к лицу. — Спасибо, что приехал. Пусть и так. — Карура мягко касается пальцами его предплечья. — Хиаши не должен ничего знать, ты же понимаешь, — Ран с серьёзным видом убирает руки в карманы брюк и бросает быстрый взгляд в сторону парка, где Хиноке-старший как раз что-то весело рассказывает гостям. — Полицейские — народ ранимый... — он с наигранным сочувствием качает головой. Хайтани поворачивается к машине, открывает пассажирскую дверь и достает оттуда небольшую, обтянутую черным бархатом коробочку. Ран аккуратно кладёт её в ладонь Хаширы. — Скажи, что это от какого-нибудь «тайного благодетеля», — он достаёт из кармана брюк зажигалку с лисьей мордашкой, поворачивает колёсико и меланхолично любуется огоньком, пока Карура осторожно приоткрывает крышку. На мягкой шёлковой подушечке внутри лежат два сверкающих серебряных ключа. Один — с гравировкой элитной новостройки в тихом районе Токио. Второй — с эмблемой новенькой, только что сошедшей с конвейера иномарки. — Хайтани… Это же сумасшедшие деньги, — Хашира-старшая удивленно вскидывает брови. — Одним миллионом меньше, одним больше — мой кошелек не почувствует разницы, ты же знаешь, — Ран повторяет её же собственные слова и лениво подмигивает ей через стекло очков. — Думаю, это отличный подарок для молодой семьи. Он галантно целует на прощание Хаширу в щёку, усаживается за руль, плавно закрывает тяжёлую дверь и заводит мотор. Чёрный «Мерседес» бесшумно трогается с места, увозя тайного благодетеля обратно в его криминальный, опасный, но теперь совершенно спокойный за будущее дочери мир Роппонги. — Для молодой семьи… — шепчет Карура. — И даже в этой семье не без Хайтани! — она прячет коробочку в сумку, поправляет причёску и с легкой улыбкой шагает обратно к праздничному парку, где её счастливая дочь Кендра как раз кружится в первом свадебном танце под теплыми лучами летнего солнца.