Я буду ждать тебя здесь

Sleep Token - Take Me Back To Eden

I spit blood when I wake up Sink porcelain stained, choking up

brain matter and make-up Just two days since the mainframe

went down and I'm still messed up Room feels like a meat freezer,

I dangle in like cold cuts Missed calls, answer phones from

people I just don't trust Mirror talk, fake love, but I'll take a

pound of your flesh Before you take a piece of my

pay stub White roses, black doves,

Godmother, rise up I need you to see me for what

I have become

My, my, those eyes like fire

I'm a winged insect,

you're a funeral pyre

Come now, bite through these wires

I'm a waking hell and the gods

grow tired

Reset my patient violence along

both lines of a pathway higher

Grow back your sharpest teeth,

you know

my

desire

      Высокая жесткая трава щекотала ноги. Мальчика упрямо бежал через бурьян, не разбирая дороги. Лишь бы дальше, лишь бы уйти отсюда поскорее. Он не особо понимал, от чего бежит, или куда, но что-то внутри заставляло его сжаться, уменьшиться всего, будто бы прячась. Далеко от деревни уходить было нельзя.       «Деревни?. Где я?»       Они догоняли, мальчишка слышал их голоса и противный смех. Раздражение, злость, — он был наполнен этими чувствами, почему-то. Дальше, еще вперед… пока чья-то жесткая рука не дергает за плечо, вынуждая остановиться. И сразу же боль, тягучая, но резкая. Он не может разобрать их лица, видит лишь силуэты, невысокие и расплывчатые. И голоса, высокие, глумливые — будто бы детские.       «Сколько их? Кто они?»       Разговор не разобрать — слова какие-то незнакомые и с тем родные, — как и того, почему они начинают бить его. Боль ощущается странно, будто бы со стороны, тем не менее, ему действительно больно. Плечи, спина, лицо — вспышки боли мерцают по всему телу. Мальчика пытается отбиваться, закрывает лицо и голову, но их больше. Он видит свои руки, как в замедленном кино — почему-то, маленькие, детские — наблюдает за тем, как пытается бить в ответ. Но помимо боли в теле поднимается другое: оно больше и сильнее, намного-намного сильнее их всех. Оно растет с каждым ударом, с каждой новой ссадиной и, особенно, с каждым их словом.       «О ком они говорят?!»       Мама. Они говорят что-то про мать. Но что?       «Я же сирота. Или… нет?»       Это что-то внутри достигает своего пика, окутывает, поглощает его всего. Из глаз текут слезы, а боль притупляется. Ему больше не больно.       Больно будет им.       Мальчишка видит, как вены на его руках темнеют, будто бы кровь становится черной. Это ползет по всему телу, прямо от сердца и скапливается в руках. На ладонях. Ищет выход наружу.       Кто-то из его обидчиков падает на колени, начиная задыхаться. Хрипит, хватается за горло, но невидимые путы не разорвать так просто. Крики вокруг сливаются в единый шум, давящий на уши. Перед его глазами пелена. Где-то отдаленно слышатся чужие голоса. Взрослые.       Кто-то зовет его, пытается остановить. Но не выходит. Это не укротить, пока тот самый главный обидчик не падает на землю, замертво.       Кто-то хватает его за плечи и трясет, сильно. Он слышит голос, будто бы через толщу воды:       — Что же ты наделал, сын… Что же ты наделал…       Мальчишка не понимает, почему мама так расстроена. Он ведь защищал ее.       Как и не понимает, что видит ее в последний раз.       Сын…

***

      — Гэвин Рид, проснись, иначе я съем все твои пончики.       Голова болит. После очередной бессонной ночи Гэвин ощущает себя примерно так же хорошо, как заветренный кусок огурца, прилипший к стеклу прилавка. Поэтому, не удивительно, что стоит усесться в удобное кресло в кафетерии участка и сделать глоток горячего американо, как его тут же клонит в сон. Нет, кофе на мужчину действует не так, как на нормальных людей. От него спать хочется лишь еще сильнее. Поэтому он и вливает в себя напиток стаканами, надеясь, что если не в качестве дело, то хоть в количестве.       Тина Чень, сидящая напротив, жадным взглядом посматривает на его пончики. Не то чтобы Гэвин был большим любителей подобных приторных сладостей, но он как всегда проспал, поэтому позавтракать дома уже не успел.       Это «всегда» наступило не так давно. Раньше проспать ему не давала Рэйчел, которая просыпалась даже раньше, чтобы перед работой успеть намазать на себя с десяток масок для лица и вылить литр цветочно пахнущих духов.       Гэвин никому не признается, что до сих пор ощущает их запах в доме, а особенно — в ванной.       — Гэвс, ты в порядке? — уже более серьезно спрашивает девушка.       Рид задумывается. Не то чтобы они были друзьями, скорее, Тина была одной из немногих в участке, кто выносит его «прекрасный» характер, да и в целом не была такой занудной, как тот же Андерсон. Но делиться тем, что его которую ночь уже мучают кошмары, Гэвин не хочет даже с ней.       — Да все заебись, просто не выспался.       — Ты с этим аккуратнее. На нашей работе не позволительно засыпать на ходу.       Мужчина лишь отрешенно кивает.       Это началось не так давно, либо же он просто не запоминал подобные сны до этого. Действительно, было как-то не до этого: развод, как оказалось, это не просто поставить пару подписей на бумажках. Особенно, когда расстаешься с человеком, который был твоим всем (или был рядом) чуть ли не большую часть своей сознательной жизни. Гэвин даже не все помнит, что происходило за эти пару месяцев, будто бы его психика выборочно стирает некоторые события, чтобы не травмировать его так сильно.       А потом, внезапно, он начинает просыпаться ночью в холодном поту, видя это. Что именно подразумевалось под «этим», по началу было даже сложно сказать — мужчина не запоминал, что именно ему снилось. Что-то связанное с ним, с его прошлым, вроде бы. Что-то пугающее… Но вот этой ночью, впервые за все это время, он действительно запомнил события из сна.       Лучше бы не запоминал… Риду до сих пор жутко — настолько реальными казались ощущения во сне, будто бы это происходило с ним самим. Но нет. Объяснить, почему все это кажется таким знакомым, но одновременно и чужим, мужчина не может. Поэтому он выбрал игнорирование — что же еще может так хорошо помочь с решением проблем?       Да и, нужно было работать. Так как сейчас работа — это единственное, что у него осталось.

***

      Ноги сами несут его прочь от места заточения. Мальчишка знает, что ему влетит за это, снова, но он больше не минуты не может оставаться в своей маленькой тесной комнате. Темнице. Бежать больно, многочисленные синяки и ссадины сковывают, но он давно уже перестал обращать внимание на физическую боль. Жаль, что его сверстники слишком глупы, чтобы осознать это. Возможно, тогда бы они перестали постоянно избивать его.       Если бы только он мог драться в полную силу…       По коже холод, мозолистые ладони тоже ощущают ледяной металл. Темнота его лучший друг сейчас, и место мало так, что мальчика будто бы задыхается. Что это? Где он? Сейчас же он на улице… его босые ступни отчетливо ощущают влажную от росы траву. Так почему? Он же засыпал в своей спальне…       Откуда он бежит?       Чем дальше ноги уносят его, тем сильнее наваливается ощущение духоты и сжимающего вокруг него пространства. Почему? Плавно накатывают образы бетонных ступеней и комнаты с крошечным окном у самого потолка, до которого не дотянутся. Его держат там. Тюрьма? Нет, он еще слишком мал. Темница?. Возможно… Или нет?       Вскоре начинается открытое поле и бежать дальше некуда. Он падает на колени в едва высокой траве у начала поля и морщится от боли. Ссадины ноют.       Образы мелькают все четче. Водоворотом проносятся блеклыми пятнами расставание с мамой, семьей; слезы, боль, и так много боли; различные бараки и темницы, и нигде нет место такому, как он.       Такому, это какому? Кто он?!       А потом приют. Для таких, как он.       Тех не может контролировать это, кто представляет опасность окружающим. Для таких же как он детей со сломанными судьбами, которых исцелить, как считалось, может только боль и наказания.       Этого в приюте хватало с лихвой.       В раздумьях, мальчик не замечает, как по полю проносится одинокий глухой топот копыт. Конь? Наездник? Так поздно? Мальчик напрягается, а по ладоням его неосознанно начинает клубится черная дымка. Он присматривается и, когда глаза окончательно привыкают к темноте, едва слышно вздыхает — на коне мальчишка тоже, немногим старше его самого. Но на вороном скакуне держится превосходно — наблюдающий и мечтать о такой грации не мог. Тем не менее он, как завороженный, продолжает наблюдать за свободным незнакомцем, и взгляда оторвать не может от того, как плавно и легко тот двигается, как сливается с конем и будто бы танцует. Манящий.       Наблюдает, не заметив, как тьма его собственная рассеялась, в ладони обратно вернувшись. Успокоилась сама, впервые, наверное.       Дни сменяются ночами, и уже непонятно сколько времени проходит. Не исчезает лишь ощущение того, что мальчишка раз за разом в то самое поле прибегает, как завороженный, и наблюдает за своим таинственным незнакомцем. Прибегает, не обращая внимание даже на то, насколько больше синяков расползаются по его телу из-за наказаний. Ведь ночи почти не спит…       Не спит… Проснуться. Нужно проснуться…

***

      Будильник разрывает тишину просторной спальни. Гэвин Рид дергается, наконец просыпаясь, и подрывается на кровати. Неосознанно шарит рукой по второй половине, но там пусто. Он опять едва не проспал.       Вливая в себя жижу, отдаленно напоминающую кофе (у Рэйч определенно получалось вкуснее), Гэвин пытается понять, что за хрень ему снится уже которую ночь. Предположение, что это все как-то связанно с ним самим, только укрепляется. Но мужчина совершенно точно уверен, что хорошо помнит свое детство, и ничего подобного там не было. Так почему тогда события этих не то снов, не то кошмаров, кажутся ему такими близкими и значимыми?! То, что выкинуть эти мысли и мрачные образы из головы он не может, Рид понимает уже на работе, когда второй час пытается заполнить отчет о задержании, что он провел пару дней назад.       — Давай, Рид, соберись… — шепчет сам себе, слегка хлопнув ладонями по щекам. Одна за другой, буквы нехотя ложатся на бумагу. Но его состояние не остается незамеченным его подругой.       — Гэвс, ты когда начнешь спать? — опускаясь задом на край стола мужчины, Тина буквально впихивает ему в руки стаканчик горячего кофе.       — Да я сплю… вроде.       — Оно и видно, — вздыхает девушка. — В общем, я подумала, мы давно уже не ходили в наш любимый бар. Да и тебе развеяться не помешало бы. Так что дописывай свои каракули и собирайся. Мы идем пить и сплетничать. Возражения не принимаются.       Риду и не особо хочется возражать. Не в его состоянии сейчас разбрасываться возможностью провести пятничный вечер не одному. Поэтому, через пару часов они уже сидят у барной стойки и рассматривают меню, будто бы все еще не выучили весь ассортимент этого небольшого бара.       — Ну что, как обычно, по пиву? — предлагает Чень, лениво осматриваясь по сторонам.       Рид задумывается на секунду, после чего отрицательно машет головой. Вскоре на стойке перед ними стоит бутылка виски и кола (к которой мужчина притрагиваться не собирается).       — Так-с… — удивленная таким выбором Тина наливает себе первой и, прищурившись, протягивает: — Рассказывай.       — Что?       — Я бы, может быть, и поверила, что рассказывать нечего, если бы ты сейчас не выливал себе в стакан добрую треть бутылки. Так что, повторюсь, рассказывай.       Рид вздыхает и опускает голову на сложенные на стойке руки. Все определенно не «в порядке». Но рассказывать об этом для Гэвина сродни признания своей слабости. Мужчина жмурится, выдыхая.       — Через пару дней будет ровно полгода, как мы развелись.       Гэвин ждет слов сочувствия или же выражения жалости, но Тина молчит. Лишь кладет ладонь на плечо друга, сжимает, молчаливо подталкивая его продолжать. И Рид продолжает. Слова текут соленой болью, и с каждым сказанным словом ему становится легче. Раньше, еще даже до свадьбы, Гэвин думал, что если расстанется с любимым человеком, то будет кричать от злости, рвать и метать, захлебываясь болью, будет искать с кем проводить время, бухать и тусить, лишь бы не сидеть одному дома и не страдать, но… нет. На самом деле, это все оказалось другим, напрочь лишенным эстетики. Все что у него остается, это пустота. Пустота и мысли о том, как она могла?! Как могла оставить его, после всего что они прошли вместе? Конечно, в голове он понимает, что это, в большей степени, обоюдное решение, правильное, но сердце жжет и болит, истекает кровью. Болит и не понимает, как вообще может человек, с которым вы были вместе — были всем друг для друга — так просто уйти, не оставив и следа после себя?! Как это возможно, так быстро, резко и безжалостно исчезнуть из чужой жизни, отключится? Начать новую, другую, жизнь, без него, без всего, что их связывало. И вести себя так, будто бы это только его, Гэвина, одного ломает, разрывает каждую ночь, когда он вспоминает все моменты, что у них были, судорожно перебирает в голове эти чертовы воспоминания, которыми буквально пропитана их квартира. И нет, он не мазохист и, будь его воля, он бы просто выжег себе память, чтобы каждый раз, когда закрывает глаза, не видеть ее образ. Но жизнь та еще сука.       — Ты до сих пор ее любишь?       Рид задумывается.       Любит? Возможно, но после всего этого внутри осталась обида и непонимание, непринятие того, как с ним поступили. Как они друг с другом поступили. Это неправильно, так не должно было быть, и в этой вязкой пучине уже нет места для чего-то чистого и искреннего.       «А любил ли вообще?»       Мужчина делает очередной глоток и морщится от терпкого вкуса, оседающего на губах. Любил, конечно любил. Пока еще верил в это. Но веры не осталось. Как и того любимого образа в голове. Ему было больно, все еще очень больно, но он постепенно — медленно, слишком медленно! — начинает смиряться. Но сейчас же он понимает, что в последнее время любви то и не было между ними. Он пытался, он хотел, но не возможно, когда угли уже остыли… В одиночку не распалить. И осталась лишь эта липкая гадкая привязанность, память о том, как хорошо было, когда она была рядом. Как хорошо было до того, когда как они перестали верить. Перестали надеяться на создание полноценной семьи. Ребенка… Даже если на самом деле было нихрена не хорошо, но все равно лучше, чем эта гребаная пустота после ее ухода. Но он справится, он должен справится. Он же, черт возьми, сильный, и мужик, и все такое.       После бара мужчина возвращается домой на автопилоте. И не потому, что он так пьян. Просто музыка в ушах затмевает все поганые мысли, а сам он просто устал раз за разом проваливаться в эту пучину рефлексии и боли. Хватит. Он свое уже выстрадал. И когда голова, наконец, касается подушки, Гэвин надеется, что хоть эта ночь пройдет без сновидений. Впрочем, это не мешает им волной накрыть его через два дня, в воскресенье, когда гасить сознание алкоголем перед работой уже нельзя.

***

      Почему-то именно в эту ночь мальчишка не мог спать. Что-то будто бы тянуло его, звало куда-то в даль, к тому самому полю. И он поддался. Сколько лет он уже сбегал сюда, и каждый раз, как в первый. Страх и адреналин, что словно крылья несут вперед, и сила, та самая сила, что всю его жизнь испортила, перечеркнула, вперед ведет его. Дальше, без шанса на остановку, босыми ногами по камням и траве, все дальше, туда, куда сердце ведет. В эту ночь особенно тревожное, сердце.       И не отдавая отчета бежать, вперед, чем-то темным внутри себя ведомый. И ведь не ребенок уже, вытянувшийся, рослый, но все равно как марионетка ее слушается. Ее, тьму, что заполняет внутри каждую клеточку. Единственную его спутницу после того, как все, даже семья, от него отказались. И она не подводит, не бросает, ведет вперед, сил придавая. Ему все кажется, что он не успеет.       Но куда? Почему?       Еще немного и он замирает, резко, будто бы приходит в себя. Босые ноги застывают на краю небольшого утеса. Еще пару шагов — и обрыв.       Он узнает это место. Мальчишка бывал тут раньше, но редко, ведь это место особенно далеко от его заточения. И он едва успеет вернуться до рассвета, если побежит прямо сейчас. Но он не спешит, конечно же. А лишь всматривается в пустоту перед собой, внимательно, так настойчиво. Ведь должно быть хоть что-то, для чего она привела его сюда.       И через долгие мгновения его старания вознаграждаются. На грани слышимости раздается топот. Сердце мальчишки пропускает болезненный удар: сейчас, среди мглы и ночного холода, топот копыт знакомого коня раздается почти что родным. Мальчишка опускается ближе к траве, сливается с ней, когда наконец видит его. Прекрасный, его таинственный наездник не выглядит сейчас умиротворенным и плавным. Он стоит на берегу утеса, смотрит в даль, утонченный. Но что-то меняется, слишком быстро и явно для восприятия мальчишки. Незнакомец сжимает поводья так, что слышен скрип кожи, но конь бунтует? Нервничает. Статный вороной красавец начинает метаться из стороны в сторону, сильный, непокорный. Красивый.       «Они так подходят друг другу…» — проносится в голове мальчишки. Но не успевает он развить эту мысль, как конь срывается с места и несется куда-то вперед. Сильный, ветром ведомый, он ни дает ни единого шанса наезднику управлять им. Тот может лишь в седло вжиматься, сжимая сильные бока коленями и пытаясь вновь обрести контроль. Но луна сверху слишком яркая, мертвецки белая, и зверь под ним неуправляемый, дикий.       Мальчишка оживает лишь тогда, когда слышит отчаянный крик его прекрасного незнакомца. И страх в этом крике заставляет кровь внутри застыть. Потемнеть. Он не осознает себя, когда вырывается со своего укрытия и бежит вперед, дальше, сам куда не зная. Бежит, пока ладони начинает жечь и сдерживать ее становится все сложнее. Невозможно.       Но все же он был далеко, слишком далеко для того, чтобы успеть. Для того чтобы спасти. Чтобы закричать и схватить, что есть мочи схватить и не дать упасть.       Не успел… Не смог защитить, снова.       Он останавливается на краю обрыва, на колени падает, когда ноги подкашиваются. Смотрит вниз, заставляет себя смотреть, как два тела, еще дрожащих, распластавшись по скалистому побережью, последние вдохи делают. Перед глазами все плывет.       Нет, так не должно быть! Только не он, только не сейчас!       Что-то толкает его изнутри, заставляя подняться. Мальчишка встает и на негнущихся ногах шаг делает. Вперед, и еще один шаг… И вот он уже бежит вниз, скалистыми серпантинами вниз, ниже, туда, где еще слышит биение живого сердца. Он успеет, он обязательно поможет!       Что он может?.       Еще несколько крупных камней, царапины на босых ногах кровят, но он внимание не обращает. И вот, наконец, падает на колени рядом с ними, едва сдерживается чтобы не закричать. Кровь, ее вокруг так много… он не успеет. Но он должен успеть, должен. Ведь, возможно, этот прекрасный незнакомец единственное светлое, что осталось в его жизни. И как же иронично, что спасти его сейчас может лишь ничто не иное, как тьма.       Ладони горят огнем. Он расползается по всему телу, волнами, накрывает собой так, что дыхание перехватывает. Ему больно, мальчишка сцепляет зубы, но глухое мычание все равно слышно. Как долго он сдерживал тьму в себе, как долго запрещал ей выходить наружу, пытался подавить? И вот сейчас он добровольно позволяет ей выйти, взять контроль, дать волю тому, что так давно внутри сидит. Нет, не так, даже, он не позволяет, он просит, умоляет ее, не обращая внимания на дикую боль, умоляет помочь.       И она поддается.       Впервые за долгое время боль и весь этот вес, что на сердце был, перестает чувствоваться. Уже не только тьма, он ощущает как сила течет по венам, темная, густая, но послушная. Мальчишка принимает ее, а она позволяет себя принять, наконец становясь с ним одним целым. Ему хочется смеяться от облегчения — ведь, дурак! Какой же он он дурак, что бегал от себя все это время, — но стоит волне боли схлынуть, как его внимание возвращается к незнакомцу, лежащему на холодных влажных камнях.       Мальчишка кладет руки на его грудь — едва теплую — и прикрывает глаза. Он сможет, они смогут. Пару секунд ничего не происходит, и он успевает взвыть от бессилия, как из ладоней начинают выходить темные, почти что бурые потоки, тягучей невесомой материей впитываясь в тело незнакомца. Больше, с каждой секундой мальчишка чувствует, как что-то внутри его пустеет, истончается по мере того, как бурая дымка затягивает почти все тело под его ладонями. Он кричит, снова кричит от боли, но это не важно, ведь раны на теле незнакомца затягиваются, и кости срастаются будто бы на глазах. Мальчишка не сразу замечает, что сам он шепчет что-то, шепчет, но язык этот ему не знаком будто бы. Да сил не остается ни на что, кроме как бороться с этой болью. Болью умирающего незнакомца, что он на себя перенял, залечивая его раны.       Он не замечает, когда боли становится слишком много, а ран на чужом теле почти не останется. Тьма бурлит, кипит в его жилах и будто бы самого его сжигает. Невидимая рука сжимается на его горле и мальчишке кажется, что он захлебывается чем-то горячим. В глазах темнеет, а сознание уплывает, размытое. И себя он больше не ощущает.       Ну что же, если это та цена, которую он должен заплатить за спасение жизни его прекрасного незнакомца, то это того явно стоит.

***

      Гэвин подрывается от внезапного приступа кашля. Его трясет, все тело бьет озноб. Мужчина сгибается пополам, задыхаясь от нехватки воздуха. Проходит несколько минут — которые кажутся вечностью — пока он приходит в себя и снова начинает дышать. Горло дерет, а легкие горят так, что их хочется выплюнуть.       Но самое противное, это страх, что никуда не девается. Отголоски сна стекают по коже холодным потом, а сердце колотится как бешеное. Уже очень давно мужчина не испытывал настолько реалистичных кошмаров.       Сон как рукой снимает. Гэвин встает с кровати и босиком идет на кухню, залпом там выпивая полный стакан воды. Его все еще трясет. И хотя события сна медленно тают в голове, ощущение липкого страха и безысходности не оставляют. Еще ни разу он не чувствовал кошмар на себе так реально. Почему-то, после сегодняшней ночи, у него не остается сомнений, что события во снах определенно с ним как-то связаны.       Нахрен это все.       Мужчина психует и бьет ладонью по столешнице. На часах почти четыре утра, до будильника еще пару часов, и скоро ему на работу. А он тут стоит на кухне и размышляет о призраках и всяком криптоните. Хрень это все собачья.       А, может быть, Тина права, и ему действительно пора записаться к психологу? Ну а что, теперь у него как раз много свободных вечеров…       Ожидаемо, больше уснуть Риду не удается. Стоит прикрыть глаза, как перед ними возникают образы чего-то темного и мурашки бегут по спине. Надежда на то, что кофе поможет, проваливается уже на работе.       — Ты из них баррикады строишь, чтобы тебя видно не было? — проходивший мимо Крис присаживается на край стола Гэвина, едва ли не задевая несколько стоящих на краю пустых стаканчиков.       — Тебе если заняться нечем, можешь забрать и выкинуть, — на этот раз у Рида нет сил даже на то, чтобы придумать колкость в ответ. Очередная бессонная ночь дает о себе знать и мужчина держится лишь на чистом упрямстве, чтобы не уснуть прямо за рабочим терминалом. — Где кухня у нас, знаешь.       Крис молчит пару секунд, удивленный покладистостью друга. После чего все же отвечает, с едва промелькнувшей долей беспокойства в голосе:       — Тебя там это, босс вызывает. Вроде как новое дело.       — Понял.       Ни сказав больше ни слова, мужчина поднимается из-за стола и направляется в «аквариум» Фаулера. Несмотря на усталость, он даже рад сейчас любому заданию. Да, черт возьми, даже мелкому хулиганству. Потому что это единственный способ взбодриться и получить дозу адреналина, чтобы просто дотянуть до вечера.       Задание оказывается более интересным, чем он ожидает. Но, конечно же, не обходится без десятиминутной лекции от кэпа, который уж больно пристально рассматривает круги под глазами Гэвина, прежде чем вручить ему датапад с деталями дела. Как оказывается, из завода на окраине пропала партия сенсорных матриц, причем без каких-либо следов взлома или кражи. Будто бы испарилась. Магия, не иначе. Конечно же, Рид в подобное не верит, поэтому его инстинкты ищейки включаются уже когда он садится в машину.       За рулем своей малышки ему всегда становится легче. Рид любит водить, это успокаивает его вспыльчивую натуру. На этот раз же все по-другому. Внутренняя тревога не дает расслабиться, и неудержимо хочется закурить. Рука сама тянется к внутреннему карману куртки, где с недавних пор лежит пачка.       Рейчел не любила, когда он курит.       От внезапного воспоминания о девушке Гэвин вздрагивает, поведя плечами, будто бы хочет сбросить с себя эти мысли, пока нога настойчивее давит на газ. Неосознанно. Он уже выехал почти на окружную, поэтому может себе позволить немного превысить. Ощущение скорости, мурчащий рев мотора, что отдается легкой вибрацией по салону — это именно то, за что мужчина любит автомобили. Единственное, чего он, погруженный в свои мысли не учитывает, это крутой поворот при выезде на трассу.       Он бы помнил о нем, если бы не события прошлой ночи. Он бы помнил, если бы не все прошлые бессонные ночи. Помнил бы, если бы перед лицом так некстати не всплыл образ Рейчел. Он бы помнил…       А пока, под пронзительный визг покрышек и такое странное, неуместное сейчас ощущение невесомости, перед глазами, почему-то, успевает пронестись только одно лицо.       Незнакомое ему, бледное лицо и чьи-то чужие, но такие знакомые карие глаза.