И в прошлом, и в будущем, и в вечной тьме

                    — Должен же быть какой-то выход, — глухо произнес Шан Цинхуа. Они следили за исходом людей. Приказ Юэ Цинъюаня касался женщин и слуг. Босые ноги стачивали ступени бесконечным потоком. Шэнь Цинцю хранил молчание, всматриваясь в горизонт. Там, в отдаленной пустоши, из бесплодных земель, продуваемых всеми ветрами, неясный мираж обретал очертания двух всадников.

             

***

       Мир устало дышал и щурился угасающим солнцем. Сумерки крали горы на горизонте, и от мнимой безбрежности на душе становилось немного легче. Под ногами хрустела костная крошка, ветер рыдал, заплутав в лабиринте покосившихся руин. Он брел на два зеленых всполоха, а еще на тусклый огонек в центре зала. Замер. Невозможно. Сглотнул и подошел к сгорбленной фигуре рядом с чадящим костром. И все же... никакой ошибки. Сквозь взрослые черты он все еще видел нескладную улыбчивую девчушку. Она была по-прежнему прекрасна, застыла в янтарной патоке времени, повзрослевшая, но не тронутая увяданием.       — Приветствую тебя, избранный.       Бинхэ раздирало желание сорвать запятнанную бурыми потеками повязку с глаз, но с исподнего души поднимался первобытный ужас — нельзя, ты пожалеешь. Щеки у нее до сих пор были нежные, как лепестки жасмина.       — А-Ло? — она задрала подбородок, прижалась к загрубевшим пальцам, невидяще всматриваясь в темноту перед собой.       Столько вопросов, столько обещаний. Призрак нежности рвал душу. Он защитит, он позаботится, он исправит… Он опоздал. Горло душило клубком сожалений.       — Где же ты был все это время, А-Ло?       Бинхэ сел рядом и накрыл хрупкое тело своим плащом. Он давно не чувствовал холода. Они сидели над тлеющим очагом, плечом к плечу, и впервые за сотни лет Ло Бинхэ чувствовал тепло.       Он сам вдавил пальцы в ее клыки. Нин Инъин была нежна, как мать, как старшая сестра, как первая любовь, она брала его чутко и трепетно, распуская кровавые цветы на его шее, груди, животе, паху и бедрах, она шептала ему сотни историй на разные голоса — смеющийся ребенок, хриплая старуха, скорбящая жена, излишне заботливая тетушка, насмешливая сестренка — ни один не похож на ее собственный, но Бинхэ слушал, слушал их всех. Он смеялся сквозь слезы, плакал сквозь смех. Боги, за что? Нин Инъин калейдоскопом безумных шепотов раздувала вынесенную из Бездны искру в пожар, жрущий на своем пути все, и Ло Бинхэ сгорал, теряя себя под еле слышный шелест языков, что родились и умерли в его отсутствие, теряя себя в монотонном движении бедер шицзе. Сотни лет пробегали за вздох, тысячи за выдох. Их поцелуи на вкус горчили гарью и пеплом.       — Владыки света покинули свои престолы, ты должен…       Он слышал, но не слушал. В уютной колыбели бедер впервые за бесконечность он заснул спокойно. Ему снился залитый золотом сад и хохочущая нескладная девчонка с подолом, полным яблок.       — А-Ло!              

***

       Ло Бинхэ не узнавал земель, но шел упрямо, по наитию, через выжженные степи, изредка встречая убогие поселения, населенные странным людьми. Людьми ли? Что-то с ними было не так, но что именно, сказать было сложно.       В очередной захудалой деревушке Бинхэ встретил ее.       На отшибе мужики насиловали закованную в колодки девчонку.       Из одежды на ней осталась только пара лоскутов, опоясывающих бедра. Трое держали ее за спину и заламывали лишние, не полагающиеся пары рук, пока четвертый споро двигался меж разведенных ног под монотонный звон монет на юбке. Красивая… Лицо — глоток свежего воздуха в веренице уродства. Нетронутое вырождением, живое, дышащее. Не родная, но своя, поцелованная Бездной. Девушка хрипела, дергала пальцами и рычала. Один из мужиков что-то сосредоточенно искал в мешке на земле.       — Ступайте своей дорогой, милостивый господин, — пробормотал один из насильников. Господин? Бинхэ хмыкнул и остановился, положил руку на рукоять меча.       — А ежели господарь желает развлечься, то ентого развлечения хватит на всех, не к чему кровь проливать… — тут же передумал человечек.       — Хайло ей придержи, — мужик с мешком наконец выудил щипцы и задумчиво щелкнул ими перед лицом девчонки. Та только осклабилась и изогнулась.       Ло Бинхэ все еще сжимал рукоять Синьмо.       — Ведьма, господарь, — продолжил объяснять щербатый, заискивающе улыбаясь. — Молодежь тревожит, скот портит. У Эрво корова молоко давать перестала, у Айво баба дитя с утробы скинула.       Эрво, наконец кончив, утвердительно хмыкнул, уступая место насупленному Айво.       Мужик с щипцами тем временем увлеченно тащил зуб изо рта дьяволицы, пока второй придерживал ее за подбородок. Та под конец исхитрилась тяпнуть мучителя за руку.       — Сука! — гвозданул ее клешнями по лицу пострадавший. Девица зло расхохоталась, сплевывая кровь и охая, когда Айво заехал особо жестко.       — А не боитесь, что не удержит? — Ло Бинхэ как бы невзначай провел пальцами по замку у одного запястья.       — Десяток таких паскуд удержит, — заверил его бородатый. — Батя мой с последнего похода против скверны притащил. Архифакт. Работа самого мастера Вэя.       — Вэя? — Ло Бинхэ сжал железо в кулаке, имя эхом отзвенело в памяти.       — Пресветлого владыки Цинвэя, — шепотом, непонятно с чего оробев, подтвердил бородач.       Замок в кулаке лопнул с сухим треском, осыпался крошевом. Девчонка, извернувшись ужом, тут же выбралась из колодок, мимоходом полоснув когтями по горлу незадачливого зубодера. Оставшиеся дурни, неправильно оценив ситуацию, попытались ее скрутить. Бинхэ не стал досматривать кровавое представление, покидая бойню под вой, стоны и чавкающие звуки разрываемой плоти.        Она нашла его на закате.       — Я бы и сама справилась, — тихо заявила она, седлая его бедра, деловито развязала шнуровку штанов, блуждая второй парой рук по его груди, а третьей вцепилась в шею.       — Я знаю, — бесцветно ответил он, но позволил продолжить. Ночное небо приносило облегчение, напоминая непроглядный мрак Бездны. Бинхэ мысленно замазывал щербины звезд на небосводе — такие неправильные, такие раздражающие, гвоздями забивающие свет в глаза — и вслушивался в вой ветра. Тело отзывалось на умелые прикосновения, узкие шестипалые ладони жгли не хуже каленого железа.       — Это необязательно, — заметил он и обхватил за крутое бедро, останавливая… Он ведь не за тем ей помог.       — Я знаю, — равнодушно ответила девушка, приподнимаясь и придерживая его член рукой. Ляжки у нее до сих пор были вымазаны в чужой крови.       А потом она опустилась, гася собой все звезды. В глазах у нее плескался хаос, и трахалась она с остервенением, принося больше боли, чем удовольствия. И что-то в Бинхэ отозвалось с рычанием. Животными в бешеной случке они сталкивались в лихорадочном помутнении, когти резали плоть глубокими ранами, от объятий трещали кости, и они двигались, двигались, двигались в безумном, ломаном ритме. Никто не хотел уступать, а земля выжженной равнины прорастала сотнями сучьев сквозь их тела и раздирала в клочья. Где-то на пике обоюдоострого экстаза, извиваясь в ложе из густых ветвей, они кричали в голос, вторя предсмертному стону Изалита.       Утро красило небо желтой грязью. Ло Бинхэ дремал на коленях Ша Хуалин, а весь мир затаил дыхание. Она вычерчивала когтями на его груди символы своего народа, и руны прожигали кожу огнем, а потом исчезали без следа — невозможно ранить перекованного в Бездне. Она зашептала голосом Нин Инъин:       — Владыки света покинули свои престолы… — мир поперхнулся ржавым скрипом, мираж безмятежности развеялся.       — Да кто такие эти владыки света? — не выдержал Ло Бинхэ, открывая глаза.       — Ты не знаешь? — удивленно отозвалась Нин Инъин.       — Ты не знаешь? — с интересом откликнулась Ша Хуалин, и в ее глазах заплясало дурное веселье.        Солнце тухлым яичным желтком застряло в паутине облаков на самом горизонте. В Бездне рассветов и закатов не водилось, там не было буквально ничего, и даже ощущение времени истончалось до неясного воспоминания, поэтому и заметил он не сразу: солнце по небосводу не двигалось. Бурый диск заливал равнину чахоточным светом. Степь развертывалась бесконечностью. Что совершенно не пугало Ло Бинхэ — бескрайняя, монументальная непостижимость успокаивала знакомыми константами. Ничего нового, и Бинхэ шел на зеленые всполохи, шаг за шагом, шаг за шагом, шаг за шагом, шаг за шагом. В кромешной тьме свет ослепителен. В безмолвном молчании слово оглушает. Мир трещал сухим вереском и ждал своей искры, а мгла стелилась к его ногам.       — Мне не нужны спутники, — говорил Ло Бинхэ.       — Мне тоже, — передергивала плечами Ша Хуалин и упрямо шла за ним. На границе они долго стояли над застывшим переправщиком. Ша Хуалин, не выдержав, закатила глаза, оторвала две монеты со своей юбки и возложила пробитую медь на глаза чудовища. Истукан содрогнулся и пошел трещинами. Скверна потекла по жилам стража. Бинхэ вытащил из ножен заходящегося от радости Синьмо, и мир вокруг потускнел, иссох последними красками.              

***

       Они прибились к веренице беженцев. Караван паломников плелся в Долину садов, надеясь обогнать эпидемию. Их приняли с подозрением, но без лишних вопросов. Любая пара лишних, живых рук, была на счету.       Обозные собаки надрывались, стервятники над головами вторили, сетуя — «Ну сколько можно, сдохните уже, пожалуйста», ноги вязли в песке по колено.       Под лопатку воткнулось что-то тупое.       — Ты мертв! — приговорил тоненький голосок.       Бинхэ обернулся. Встретился с парой ясных, внимательных глаз. Схватился за сердце и картинно осел на землю. Замер.       Малыш представления не оценил. Пнул его по ребрам со всей своей детской силой, насупившись:       — Не валяй дурака! Ты обещал.       — Ладно, ладно! — Бинхэ примиряюще вздернул руки.       Он и правда обещал. С Девяткой — настоящего имени у мальчишки не было — он познакомился еще в первый день, пристав к каравану. Малец оказался смышленым, талантливым, и кого-то неуловимо напоминал, но кого именно — Бинхэ так и не смог вспомнить. Голодный, никому не верящий взгляд уличного сироты, уже успевшего повидать всю грязь и гниль взрослого мира? Действительно, кого?       — Одну ногу вперед, и напряги пресс с ягодицами, — принялся объяснять Бинхэ.       — Фу, извращенец.       — Да кому нужна твоя тощая жопа.       — Ты удивишься, — угрюмо пробормотал Девятка, но довольно точно повторил стойку.       У них был уговор: если Девятка застает его врасплох, Бинхэ учит парня новому приему. Мальчишка оказался на удивление предприимчивым. Везло ему явно чаще, чем тварям из Бездны. Или Бинхэ слишком расслабился, но, как бы то ни было, уговор есть уговор.       — Поворот всем корпусом, не перекручивай…       — Угу.       — И следи за локтем. Не выгибай кисть, держи всю руку жестко, паралельно земле…       Девятка говорил, что ему двенадцать, но выглядел на все девять. Однако схватывал все на лету. При должном обучении… Бинхэ встряхнул головой. Ему просто нужно добраться до города. А где-то за ним маячили зеленые огни.       Ша Хуалин иногда исчезала на ночь или две, но неизменно возвращалась. От нее пахло смертью и восторгом, и она набрасывалась на него с утроенной силой.       — Владыки света… — звенел в голове голос Нин Инъин.       — Эти жалкие трусы… — жарко вторила ей Ша Хуалин, опускаясь на его член.       — Покинули свои престолы…       — Поджав хвосты…       — И ты должен…       — Задать этим шавкам жару…       Ло Бинхэ слизывал с ее губ кровь и смеялся под осуждающими взглядами скорбных пилигримов. Бинхэ с трудом отличал их от мертвецов — те же осунувшиеся лица, те же прогоревшие души. Они уверовали в него после того, как одной ночью он помог отбиться от кошмаров. Лагерь метался неясными тенями в тусклых отблесках костров, и Бинхэ рубил исчадий до самого рассвета, с ужасом понимая, что не разбирает своих и чужих, а к утру оставшиеся паломники все равно падали ниц и тянули костлявые пальцы к его ногам, благодаря за спасение. Они кутали орущих детей в ветхие шали, отгоняли тощих псов со свежими мертвецами, и сцеловывали кровь Бинхэ в следах на дороге.       С молитвами и неизменным почтением они напали на него следующей ночью. Бинхэ резал их по одному, надеясь привести остальных в чувство. На рассвете в живых осталась лишь заходящаяся криком детвора да свора вечно голодных псов.       — Не наша проблема, — дернула плечами вернувшаяся Ша Хуалин. — Можем их съесть. Или провести пару неплохих ритуалов.       — Дети же, — упрекнул ее Бинхэ, встречаясь взглядом с совсем недетским пониманием Девятки. Малец собирался продавать свою жизнь задорого.       — Так скоро вырастут и превратятся в этих, — Ша Хуалин кивнула на снуло топчащихся мертвых родителей у границ обоза.       — Вот тогда и убьем, — отрезал Бинхэ. Девушка закатила глаза, но спорить не стала.