В этом испорченном мире...

Последний больничный слишком плавно перетекает в абстрактную командировку: Антону жутко жмут навесные потолки, пол готов расплакаться трещинами. Командировка растягивается на три года — минимум. Фарфоровое лицо бабушки никак не должно отвлекать от счёта. Числа сами запутались в своей неправильности. Цены взлетают; новых цифр так и не придумано. Но время продолжает рисовать уже существующие в ужасающем темпе, вальсируя по кругу. Страшно видеть первые листья. Зелёные, они просят прощения и ждут того же в плачущих своей же синевой глазах. Конфеты ждут в серванте: хозяина-поставщика или неизменного получателя — непонятно. Телефонами обменялись только домашними. Нижний устал дёргаться по расписанию: после будильника, после школы, до ужина, ночью. Ночью Антон в сумерках крадётся с телефоном в ванную; тянущийся провод готов лопнуть от пронзительной тишины. Арсений забывает считать звёзды. Те, что слушали именинное пожелание Антона на шестнадцатилетие, должно быть, играют с ним в «прятки». Звёзды не струятся пеплом под носок хлюпающего ботинка. Крупицы детского счастья бережно хранятся в хрустальном заточении. Командировка — повод ещё раз отмерить «далеко-близко». Относительно: близко или далеко — неважно. У сердца почему-то всегда свои шаги. А ноги выдернуты у незнакомого пьяницы. Фонарные столбы брезгливо поджимают холодные ноги. Свет глухо зовёт мотыльков: они интереснее людей. Заброшенная квартира выглядит не лучше Арсения: в зеркало заглянуть страшно. Кричать не хочется, силы в долгу у прошлого. Пыльный матрас мирно принимает хрустящую спину старого хозяина: хочется верить, что прошло всё-таки не больше трёх лет. Арсений замирает. Фонари вытягивают вперёд свои головы. Наверху отчётливо слышаться неуклюжие шаги, грохот, щёлканье магнитофона вместе с шелухой музыки. Знакомая мелодия протекает, бьёт Арсения по острому носу, щекам и раздвинутым удивлением губам. Чужие голоса больше не шныряют по вездесущим венам. Арсений, задыхаясь, взлетает на этаж выше. Яростно звонится в квартиру, хотя песню перекричать не сможет только мёртвая муха. Спустя пять световых лет — и десять земных секунд — дверь открывается. Антон хочет, наверное, зевнуть, но удивление мешает: — Ты вернулся! Глупо силиться забыть дорогу домой, когда впереди — пустыня. — Вернулся, — соглашается Арсений. — Ты пропустил моё совершеннолетие. — Оно уже ушло? — синее любопытство заглядывает внутрь. Антон с трудом сдерживает рвотный позыв: сигаретам ставит запрет отвратный кофейный порошок. — Может, оно и не приходило? Щелчок по носу. Прямое попадание по блёклой родинке. Снаружи совсем и не больно. — Я боялся, ты исчез навсегда. — Это невозможно. — Почему? — «Навсегда» — неправильное число. В форме шара сливаются неразборчивые цифры. Чтобы выловить хоть одну, нужно перестать отстригать ногти до крови с заусенцев. — Я тогда загадал, чтобы ты всегда был рядом. — На восемнадцатилетие? — бумажный самолётик давно научился пропускать вперёд дам-голубушек. — Нет, — слово капает в кофейную лужу. — В восемнадцатилетие я загадал, чтоб ты вернулся. — Хоть что-то сбылось? Глупо надеяться на звёзды после восьми лет и пяти утра в белые ночи. — Последнее желание. — Какое? — Не скажу. Молчание дороже конфет: фантики прилипают крепче. — Ты полюбил меня, Арс? Надежда похоронена за клумбой противоположного подъезда и на последнем ряду красного кинозала. — Мне всё ещё нравятся твои глаза, Антон. Хрупкое детство лопается от первых колёс ответственности: выброшенный неосторожностью на дорогу мячик. — Люблю я тебя, Антон. Пауза — приложение к списку новинок в журнале взрослой жизни. — Больше, чем ненавидишь рыбу? — Больше, чем ненавижу рыбу. Зелёные глаза не умолкнут этой ночью. Ненависть — лишь поиски любви: там, где в проводах запутался синий шарик. Единственное, ради чего Антон готов задрать голову ещё выше. — Я люблю тебя больше, чем ненавижу сигаретный дым.