Хáна

Хана ненавидела и любила его одновременно. В одно время он был ласковым, веселым и беззаботным как ребенок. Он угощал ее обедом и шутил над ее большими черными глазами, говоря, что должно быть ее матушка в свое время якшалась с Учихой. Она смеялась, запрокинув голову тогда. В другое время он бывал жестким, даже жестоким, с мрачно нахмуренными тонкими бровями, которые ей хотелось поцеловать так сильно, что она сжимала подрагивающие от напряжения пальцы в кулаки. Он бил ее сильно, безо всякой жалости, так, как и полагается бить соперника в спарринге. Хана била в ответ так же, однако в ее мышцах не было той же силы и мощи, что у него, не было того же количества чакры, что у него, не было такого же таланта, как у него. Поэтому все ее умения, оттачиваемые год за годом, боль за болью, были совершенно напрасны. Они начинали учиться искусству ниндзя в одно и то же время, работали равное количество часов, но какие же разные результаты показывали! Сразу после очередного неудачного спарринга она обычно не могла его видеть. Ей хотелось вцепиться ему в горло, медленно-медленно рвать каждую мышцу, пить его кровь и наслаждаться стонами боли. Она шла домой и долго-долго уговаривала себя успокоиться, принять это поражение так же, как и тысячи до него, смириться с тем, что друг сильнее и не злиться на него. Но Хана злилась. Каждый день злилась на Хашираму, хотя и уговаривала себя этого не делать. Ведь он ее друг, ее добрый товарищ, угощавший ее своей едой на привале, спасший ее жизнь однажды. Но однажды зародившееся чувство зависти нельзя было так просто выкорчевать. Оно поглощало ее с каждым годом все сильнее, ярость ее копилась годами, не выпускаемая никуда и ни под каким предлогом. Уж что-что, а как держать себя в руках она знала куда лучше, чем многие ее соклановцы. Но в последний год она поняла, что не справляется. Ярость ее стала сильнее, словно та волна в море, что набирая скорость, становится лишь больше и смертоносней. И она не знала, как долго сможет сдерживать ее. ** Когда Хаширама в очередной раз молниеносно ударил ее ногой в живот и отправил в долгий полет до стоявшего рядом дерева, ей показалось, что все кончено. Воздух выбило из легких, и спина так чудовищно заболела, что на глаза навернулись слезы. Внутренности ее, казалось, перемешались, став какой-то бесформенной кашей. Но больше всего болело под грудиной, чуть левее. Будто иглой пронзило. Сердце, поняла она и застонала, не в силах выговорить ни слова, беспомощно открывая рот в безголосом крике боли. Боль нарастала, становясь все больше, обширнее, отдаваясь в ключицы и спину. Она задышала чаще, в горле стоял привкус крови — прикусила язык. Не в силах подняться и продолжить бой, Хана лишь заморгала тяжело и долго, заваливаясь на землю. Зелень над головой медленно подрагивала от ветра и шуршала, пропуская косые бледные лучи солнца. Было прохладно, но она вспотела и как будто тряслась изнутри. Хаширама, заметивший, что она заваливается набок, быстро к ней подскочил и принялся тормошить, спрашивать. Между его бровей пролегла знакомая ей складка, которую она так хотела поцеловать, но не получилось, не было и шанса. Сейчас она чувствовала, что умирает. Что он, отнимающий жизни, мог сделать, когда жизнь уходила без его воли, но посредством его рук? Его искусством было убийство, а не исцеление, подумала Хана, теряя чувство реальности от накатывающей и снова уходящей, словно прибой, боли. * * * Хана лежала на футоне и смотрела на потолок. Дом был тихий. Сумрачно светило солнце сквозь закрытые наглухо седзи. Вечерело. Лицо ее было словно посмертная восковая маска, что снималась с лица каждого шиноби их клана. Ее родители тоже удостоились этой чести и взирали на нее теперь со стены, где и были прикреплены. Раньше они смотрели на нее по-разному — с любовью, с раздражением, с негодованием. Но теперь на лице отца застыла ярость, а на лице матери страх, что она испытывала во время нападения на дороге во время поездки в столицу. В столице у матери были родственники — бабушка и дедушка Ханы, ее дядя-чиновник и три тетушки с кучей ребятишек. Мама была из знатной, но не клановой семьи. Папа встретился с ней во время миссии, и с тех пор они не расставались. После рождения Ханы мать очень сильно заболела и не могла уже понести. Это никак не устраивало старейшин клана Сенджу. Их клан и так хирел из-за многих лет вражды, а тут еще и неклановая оказалась непригодной для рождения новых шиноби. Поэтому у папы появилась вторая жена, тоже ниндзя. От нее и родились трое ее братьев — тройняшек зимой пятнадцать лет назад. Их назвали очень поэтично — Мацу, Такэ, Умэ*. Жили они отдельно, рядом с семьей их матери, Янаги**. Вот уж кому шло собственное имя. Янаги была нежной и тонкой, с гибким станом настоящей куноичи, осознающей свою слабость и умело ее превращающую в силу. Длинные светлые волосы всегда лежали косами на голове, украшенные неизменной голубой лентой с клановой фибулой ровно посередине. В ушах ее покачивались длинные серебряные серьги-обереги, а на тонких запястьях такие же браслеты-наручи. Вся она как будто была соткана из изящества и красоты. Лишь взгляд ее, холодный и спокойный, выдавал в ней непростую женщину. На памяти Ханы матушка очень ревновала отца к Янаги, ведь была ее полной противоположностью — яркая, смешливая и чуть полноватая. Она постоянно зорко ждала отца с миссий возле ворот, чтобы он не отправился навестить вторую семью. Если мама с маленькой Ханой встречали вторую жену во время прогулки по деревне, то маму будто подменяли, так она стискивала ее руку. Лицо матери темнело, и красивые губы сжимались в полоску от неприязни. Ведь не она родила мужу сыновей, не она его осчастливила. Из-за этого мама чувствовала себя неполноценной. Конечно, это Хана поняла гораздо позже, когда подросла. А пока была маленькой, только чувствовала эту неуверенность, проявляющуюся, как только на горизонте появлялась Янаги. Ей не нравилось, когда мама так себя вела, поэтому и неприятие Янаги передалось от матери к ней легко, будто так было всегда. Позже, когда подросли сыновья отца, Хана отказывалась с ними встречаться и играться. Они были сыновьями разлучницы. И не были ее братьями, нет. Поэтому, сколько бы не было вокруг нее родственников, она все же была одна. Одна из семьи, состоявшей из трех человек. И никого другого нет, подумала Хана с отчаяньем, испытывая неведомую доселе жалость к себе. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь утешил, дал выплакаться в теплую грудь, говорил ласковые слова. Она понимала, что это постыдная слабость для шиноби. Однако, возразил ее внутренний голос, ты не шиноби больше. Хана лежала не шевелясь, но слезы, собравшиеся в уголках глаз, потекли по вискам и волосам. Что же теперь? Кто она теперь? Все эти вопросы не давали ей покоя после визита Хаширамы, который рассказал, что у нее случился обширный инфаркт и что с ее сердцем ей теперь никогда не быть шиноби. С его слов она узнала, что пробыла без сознания долгое время и находилась в очень скверном состоянии, ведь начали воспаляться суставы, что для работы шиноби было неприемлемо. Сперва Хана рассмеялась на эти слова и попыталась встать. В ту же секунду у нее потемнело в глазах от боли в ногах. Со стоном она повалилась на футон и спросила смешливо, маскируя свою тревогу за улыбкой у Хиширамы: — Что же теперь, когда это воспаление пройдет? Когда я смогу встать? Мало ли какие травмы случаются, наши лекари все умеют лечить. — Если бы. — ответил тихо Хаширама и отвел глаза. От этих слов Хана вздрогнула и как-то вмиг сжалась. Глаза ее увеличились, а сердце похолодело. Она помотала головой, неверяще смотря на него, и прохрипела: — Нет, Хаширама, не ври мне. Со мной все было прекрасно. И в один момент приключилась со мной эта напасть? Быть того не может! — Быть не может? — вскинулся Хаширама, — быть не может?! Ты хоть помнишь, что я тебе говорил до спарринга, Хана? Ты отвратительно выглядела последние полгода после смерти твоих родителей. Из дома только на тренировки и миссии выходила, хотя я тебя просил хоть вечерок провести со мной и Тобирамой. — У меня умерли родители, — бросила она со злостью, — мне было совсем не до радости и друзей. Но причем тут это, скажи на милость? Я была в хорошей форме, проблем с сердцем уж точно не было. Сказав это, она вдруг запоздало осознала, что на это может возразить ее собеседник. — Видишь ли, Джун считает иначе. Ты ведь брала у нее трехдневную настойку для бодрости постоянно, не так ли? — задал он ей риторический вопрос. — Так вот, Джун считает, что твое горе и постоянное применение настойки, вкупе с тренировками и миссиями, привели к твоей…травме. Он замолчал и отвернулся, но Хана успела заметить, как покраснели его глаза. Они молчали, пока Хаширама не смог взять себя в руки. Тогда он повернулся и сказал: — Даже если ты поправишься, ты не сможешь вернуть и десятую часть той силы, что у тебя была раньше. Так что, я тебя очень прошу, не настаивай на тренировках со мной больше. Я и так навредил тебе больше, чем хотел бы, — закончил он тихо, и не попрощавшись, вышел из комнаты. Пару мгновений Хана молчала, а потом схватилась за голову. — Нет, нет, нет, такого не может быть, нет… — шептала Хана, раскачиваясь и все больше оттягивая в болезненном отчаянии волосы. Какая к ёкаям, травма? Какое сердце? Пятнадцать лет работы под хвост получается?! Ее обуяла такая ярость, что аж затрясло. Небольшой бамбуковый столик, стоящий рядом с футоном оказался первой жертвой. Взмахом руки она отправила его в сторону, куда ушел Хаширама. Тонкие седзи порвались, послышался грохот с другой стороны. Столика оказалось недостаточно чтобы остыть, поэтому вслед полетел тяжелый медный гребень, которым перед встречей с Хаширамой Хана расчесывала волосы, а затем и бутылочка с лекарством, которое принесла Джун. Больше ничего под рукой не оказалось, и она начла срывать с себя кэйкоги. Однако ослабевшие руки не слушались ее, и она почувствовала такое отчаяние, пытаясь стянуть рукав, что слезы полились бесконтрольно. Сам факт был настолько невероятным, что Хана сначала в удивлении поднесла руку к лицу, чтобы убедиться, что это и вправду слезы. Она не плакала в детстве при получении травм, не плакала при первом убийстве, даже на похоронах родителей не плакала. Зато заплакала после дурацкого инфаркта. Изумление сошло на нет. Его место заняла безраздельная жалость к самой себе. Впервые за долгое десятилетие она рыдала так, что болело в груди. *** Два месяца прошли, словно ужасный сон, пока она не смогла встать со своей постели. Конечно, к ней приходили посетители, справлялись о здоровье и приносили небольшие подарки. И если с другими она хоть как-то говорила, поддерживая не столько разговор, сколько свой образ не сдавшейся и сильной куноичи, то с Хаширамой больше молчала. Он приходил, болтал, рассказывая новости и то, как прошли его миссии, а она на него даже не смотрела. Хана испытывала смешанные чувства, когда он ее навещал. С одной стороны была радость от встречи с другом, и, чего уж греха таить, ее любовью. Но с другой стороны ее охватывала зависть и злость в несколько раз сильнее той, что была у нее до этого. Их общение становилось невыносимым из-за боязни Ханы сказать лишнее слово, разрушить их давнюю дружбу. В этом случае наименее травматичным ей казалось отмалчиваться, заинтересованно кивать, да задавать уточняющие вопросы. Наступил День любования сливой, а Хана все лежала на дурацком футоне, придвинутом сердобольной Джун поближе к седзи, ведущими в сад. Солнце светило ласково, как будто даже лениво, на не растаявший еще снег, придавая дню какую-то торжественность. На голубом небе не было ни облачка, ветер легко шевелил тонкие лепестки только зацветшей сливы. «Слива всегда цветет еще в феврале. Она — символ стойкости и жизнелюбия.» — говорил ее папа. Хана раздраженно вспомнила про своих братьев и подумала, что уж лучше бы они погибли вместо папы. Его так не хватало. Она вдохнула и отбросила край одеяла, чтобы почувствовать холод и немного успокоиться. Но, казалось, все в этот день вознамерилось ее злить, поскольку тотчас же седзи за ее спиной громко отъехали в сторону и пропустили в комнату здорового и румяного Хашираму, тащащего за собой какого-то мальца лет шестнадцати, одетого к празднику. — Хана, только посмотри, кого я привел! — заорал он по своему обыкновению и подтолкнул парня ближе к ней. Хана подняла брови, демонстрируя вселенскую тоску и вялый интерес. — Да это же братец твой, Умэ, неужто не узнаешь? Они с матушкой, конечно, уезжали на пару лет к их родственникам на побережье, но ты ж должна его помнить! — так простодушно сказал Хаширама, что прошедшее было, раздражение вновь вернулось, рассыпалось острыми иголками по коже, увеличившись, раз в десять. Она почувствовала, как краснеет от жара, прилившего к щекам и шее. Только он мог так по-дурацки говорить про разведывательные операции. Еще и сына Янаги привел. В горле у Ханы заклокотал такой гнев, что будь у нее силы, она бы просто раздробила ему череп. Но Хаширама как будто не замечал этого, так весело смеялся, рассказывая, как случайно встретил его на площади и решил сделать ей сюрприз. Только Умэ настороженно смотрел на нее и Хашираму, с трудом удерживая маску вежливости. Это ее еще больше разозлило. Она качнула головой Умэ, указывая на выход и тот понятливо вывернулся из объятий Хаширамы и буркнув что-то про неотложные дела, скрылся за седзи. Хана глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, и посмотрела в бесхитростные глаза Хаширамы. — Не приводи сыновей Янаги в этот дом больше, — сказала она тихо, еле сдерживаясь от того, чтобы не закричать на него. — Но отчего? Что тебе сделала сестрица Янаги и твои братья? Я не понимаю эту твою вражду к ним, они ведь тоже.. — возразил, было, он, садясь рядом с ней, но был перебит Ханой: — Они не мои родственники, — по слогам громко произнесла она, — не приплетай их больше. — Как бы ты не отказывала им в родстве, это у них не отнять, они сыновья твоего отца… — продолжал Хаширама, как будто не видя того, что это вовсе не то, о чем она готова сейчас говорить. Видят боги, она не хотела перейти черты, но ей стало уже невозможно себя контролировать. Лицо Ханы исказилось от злости. В этот миг она не думала ни о чем. Осталась только одна потребность — выместить все те чувства, что долгие годы копились за ее улыбками — первичную зависть, вторичный гнев и третичное раздражение, болтавшееся на периферии сознания. Притянув его за ворот кимоно, она яростно прошипела ему прямо в лицо: — Боги, как же ты меня бесишь. Ты просто не представляешь. Ходишь тут, как ни в чем не бывало, как будто ничего и не было. Это ведь ты виноват! Не ты ли использовал чакру, чтоб усилить удар? Не ты ли сделал это со мной, с моим сердцем, а теперь ходишь, напиваешься на праздниках, беззаботно поешь песенки… — она отпустила его ворот так же внезапно, как и схватила. Хаширама отошел на пару шагов и потрясенно смотрел на нее. Она продолжила, но уже громче и ровнее, смотря ему прямо в глаза: — Не хочу больше тебя видеть. Весь вид твой...твоего пышущего здоровьем тела, вызывает во мне зависть и злость. Я устала слушать тебя, Хаширама. Что мне проделки Цубаки Сенджу, что мне исход твоей миссии, когда у меня жизнь разрушилась? Об этом ты хоть раз думал? Мне тяжело, а ты тут со своими сказочками и прибаутками. Даже не заметил, что я с тобой с того дня и не говорю почти. Весь в себе. — Но послушай, Хана, мне сказали, что разговоры тебе помогут оправиться от… — заговорил было Хаширама, как девушка его перебила нетерпеливо поднятой ладонью: — Хватит. Не первый день меня грызут эти чувства, так что лучше бы нам закончить эту дружбу сейчас, прежде чем я примусь вредить тебе. Хана замолчала снова, далее говорить, оскорбляя его, ей не хотелось. Главные слова сказаны, к чему дальше сотрясать воздух? О, как любила она его красивое лицо раньше. Но нынешняя Хана его ненавидела. За все — за его красоту, за его несомненный талант, за его веселый характер. Нёбо обожгла горечь и грусть. Потихоньку подкрадывалось сожаление за резкие слова, но изменить ничего уже было нельзя. Хаширама молчал, потрясенно уставившись куда-то в область ее плеча, не собираясь ее покидать. Она же, несмотря ни на что, продолжила: — Ты не знаешь, но я завидовала тебе и раньше, когда ты постоянно побеждал меня на спаррингах, так что не думай, будто это с пустого места появилось. После каждого боя я так тебя ненавидела, что готова была глотку тебе перегрызть. Ты лишь смеялся перед каждым боем, уверенный в своей победе! Тогда как я с вечера успокаивала себя, что раз не сегодня, так завтра у меня получится хоть что-то. Уговаривала не злиться и снова шла на бой. Чтоб снова проиграть,…боги, как меня бесит эта несправедливость! Если б я была мужчиной, то могла бы потягаться с тобой хоть немного, но видно я проклята, раз единственное мое преимущество перед вами, это способность рожать, — голос у нее дрогнул, губы задрожали, но она продолжила спустя мгновение, сглотнув слезы, — Если бы я могла, то давно справилась с этими позорными чувствами и была бы тебе по-прежнему хорошим другом. Но я не могу побороть свою натуру, не могу. Зависть и гнев отравляют меня. Хана тяжело вздохнула. — Уходи. Хаширама, наконец, поднял на нее свои глаза, и она увидела в них отчаяние. — Не прогоняй меня так. Я знаю, что виноват в том, что случилось с тобой, но как же ты можешь оборвать дружбу, что длилась столько, сколько я себя помню? Мы справимся с твоей болезнью, я придумаю какую-нибудь технику, которая излечит тебя… — Не надо уговаривать меня, Хаширама. Это лишь раздражает. Покинь этот дом, в нем тебе больше не рады, — сказала она устало и отвернулась. Первая ее дружеская связь, окончившаяся так, ужасно расстраивала. Однако Хана всегда была верна собственным словам. Хаширама это знал как никто другой, поэтому медленно, нехотя пошел к седзи. Как во сне открыл их и тихо вышел. На душе было паршиво, но она знала, что должна была это сделать, иначе в приступе агрессии убила бы его, как только выдастся возможность. Как бы близок и дорог он ей ни был, однако простить ему крушение своих надежд Хана не могла. **** Разминка давалась тяжело. Тренировочное кимоно, ставшее очень большим для нее, было все в поте. Пояс, завязанный слабой рукой, болтался на талии точно огромная петля на тонком сучке. Мышцы с непривычки болели, о больных суставах нечего было и говорить. Нагрузка была небольшая, однако это ничего не меняло. Хана решила действовать медленнее и осторожнее. Пусть восстановление после болезни будет медленным, зато основательным. Она любила свое ремесло. Сначала, как и каждый ребенок, Хана ленилась и ненавидела собственные занятия. Но, в один из дней, предшествовавших ее совершеннолетию, она вдруг поймала себя на том, что получает неподдельное удовлетворение, неторопливо выполняя ката в одиночестве полутемного додзе. В дальнейшие годы это чувство лишь усиливалось, достигнув апогея тогда, когда она смогла защитить своего раненого товарища в бою. Радость и гордость, но, что еще более важно, ощущение собственной нужности — вот что Хана испытала тогда. Ее борьба за силу стала серьезнее, но вместе с тем, отчаяннее. Она не раз побеждала Току, славившуюся искусством гендзюцу, периодически выигрывала бои у Тобирамы, который был силен в ниндзюцу, но вот что касается Хаширамы... Хаширама Сенджу стал для нее непреодолимой преградой. Хана много раз говорила себе, что ему почти нет равных среди существующих ниндзя, но это отчего-то не утешало ее. Может, оттого, что она желала смотреть ему в глаза как равная. А может, потому что желала восхищения в обращенном на нее взоре. Теперь это было уже не важно. Сейчас...суметь бы пробежаться до дальнего луга, на котором она так любила заниматься до болезни. Это было совсем не просто, но возможно. Хана в это верила. А иначе какой смысл жить? Она не выносила бездействия и собственной бесполезности. Потому Хана составила для себя список целей, которых должна была достичь. Главной целью было, конечно, разрешение на выполнение миссий. Но был и запасной. Если что, станет учителем для юных шиноби, все же в клане вполне справедливо ее считали одной из сильнейших. Самых маленьких-то доверят. По крайней мере Хана надеялась. Про старших детей она даже не хотела задумываться — с ее формой опозорится только. Мысли о собственной слабости снова ее расстроили. Столько труда — и попусту. Сколько ката боя отточено, сколько часов с катаной было проведено, сколько синяков от Хаширамы получено. Не сказать, что была самая талантливая, скорее деревянная и берущая усилиями. Помнится, на освоение базовых стоек ей пятилетней понадобилось чуть более недели. Отец этому расстраивался сначала, но потом, увидев, что дочь его всегда поднимается и работает, остался доволен. Все же упорство и крепость характера для него были главнее, чем техники. Наверно оттого и умер, пронеслось в голове неприятная мысль, заставившая ее сесть. Он был середнячком, и выигрывать спарринги у него не составляло ей труда уже в пятнадцать. А теперь ее саму может на лопатки положить мелкотня клановая. Падение вниз оказалось стремительным и весьма болезненным. Но Хана твердо решила хотя бы попытаться снова взобраться на вершины искусства ниндзя. Ее упрямство все еще было при ней.