Хáна

* Янаги Сенджу пришла без разрешения. Просто и степенно зашла во двор, где разминалась Хана. Та, взмыленная, с мокрыми, прилипшими ко лбу темными волосами и красным от напряжения лицом, остановилась, не выполнив до конца упражнение. Медленно потянулась к лежащему неподалеку на скамейке полотенцу и оттерлась, стараясь не показать растерянности. Было не совсем понятно, для чего заявилась сюда вторая жена ее отца. Неприятно засосало под ложечкой от ожидания явно неприятного разговора. Но ждать у моря погоды было не в ее стиле, поэтому Хана первая заговорила: — Не могу сказать, что очень рада тебя видеть, но все же должна спросить — зачем пожаловала? Янаги слабо улыбнулась. В этот момент Хана заметила, что сегодня она выглядит далеко не так безупречно, как раньше. С первого взгляда все было вроде как всегда: и гордо поднятая голова в обрамлении золотистой короны из кос, и опрятная одежда, и уверенный вид. Однако что-то все равно настораживало. И это что-то бросилось прямо в глаза, как только женщина заговорила. — Вижу, что травма тебя не сломила, — начала она. — Я рада, на самом деле. Сложно было бы представить тебя без привычной задиристости… Глаза — поняла Хана неожиданно. Обычно ясные и чистые глаза Янаги были подернуты туманной пеленой боли. Она пыталась держать мышцы лица расслабленными и спокойными, но все эти ухищрения были бесполезными перед ней. Слишком часто она сама это терпела, чтобы теперь не видеть этого у других. — Тебе больно, — констатировала Хана, не дав ей договорить. — Да, — согласилась Янаги. — Поэтому я здесь. — Не хочешь присесть? — Это лишнее, не стоит беспокоиться, — ответила женщина. Грудь Ханы обожгло одновременно жалостью и уважением. То, как ровно Янаги стояла, игнорируя боль и отказываясь выглядеть слабой при других, не могло не вызывать уважения. Истинная куноичи, дочь своего благородного клана. — Я больна, — сложив руки в замок на животе, начала Янаги. — Но я предполагаю, что ты не знаешь о причине проблемы. Я вынашиваю ребенка. Уже девятый месяц. Хана ничего не сказала. Только горящие в ярости глаза да поджатые губы говорили о том, что новость ее не обрадовала. Да и кого вообще могла эта новость обрадовать?! — Когда? — В начале июля, когда он приезжал на место моей миссии. Значит, всего за пару дней до гибели. Она стиснула кулаки. Сейчас хотелось больше всего ударить отца и швырнуть на пол драгоценную маску, разбивая вдребезги. Обида за мать не давала здраво взглянуть на ситуацию. Конечно, в этом были виноваты старейшины, однако нельзя ведь всегда оправдывать его, обвиняя во всем их. У него уже было трое здоровых сыновей, к чему еще дети? — Я…любила твоего отца, — вдруг заговорила тихим голосом Янаги. — Он не отвечал мне взаимностью и всегда выполнял свой долг, поэтому можешь не беспокоиться. Это была не его инициатива. — А уже поздно, как ты видишь, беспокоиться. Отец мертвее мертвого, и дай боги, матушка никогда не увидит его последней измены, — прошипела Хана ей в лицо. — Наши отношения никогда не были изменой, и ты это знаешь, — сухо возразила Янаги. — Это суровая необходимость для нашего клана… — Да, именно поэтому ты предложила себя моему отцу? — ядовито поинтересовалась Хана, наблюдая за тем, как от гнева на лице куноичи не осталось никаких красок. — Ты, возможно, удивишься, моя дорогая, но люди могут полюбить не один раз. Еще до брака с твоим отцом у меня был жених, — по-прежнему тихо, но твердо ответила Янаги. — Он погиб... очень давно. Она замолчала. И молчание ее говорило громче любого крика. О том, что ничего не забыто, и лишь только похоронено в самых дальних уголках сердца. Так, чтобы никому не было хода. Чтобы никто не потревожил ее мертвецов в груди. Но видно что-то случилось, раз кладбищенская калитка была добровольно открыта и показывала все, что было раньше сокрыто. — Я долго была в трауре. Даже дети это не изменили. Те двое суток, что я их рожала, были такими тяжелыми, что я хотела только умереть. И умерла бы, если бы я не увидела Иоши. Он молил меня вернуться к сыновьям. Но в этот раз я так не смогу. Не хочу… — она запнулась, голос надломился и замер. Хана пораженно смотрела на гордую Янаги, на гибкую и крепкую Янаги, которая оказалась сломанной. Сломленной. Гнев исчез как утренний туман. Пришло опустошение и понимание. Они были, на удивление, в чем-то похожи. — Я больна, — наконец завершила молчание Янаги. Она снова взяла себя в руки. — И чувствую, что не переживу роды, хотя меня и уверяют в обратном. Сказали, что ничего серьезного, но я так долго испытываю боль, что уже не верю. Возможно, я бы выкарабкалась, но сил нет. Я устала. Поэтому я здесь. Янаги внезапно опустилась на колени и совершила поклон. Хана, не успевшая остановить ее, замерла в паре шагов от женщины. — Я прошу тебя позаботиться о моем ребенке, Хана Сенджу. Мои сыновья и твои братья, тоже нуждаются в тебе. Вы были бы опорой друг-друга в этом сложном мире. Прошу, забудь свои прошлые обиды, пусть они уйдут со мной в могилу. Моих близких уже нет, ты знаешь. Иначе я бы не беспокоила тебя и не бередила твои раны. Она снова поклонилась. Хана застыла, услышав ее просьбу. Забыть и откинуть все? Одна сторона ее намертво стояла на своем, призывая вежливо выпроводить жену своего отца, припоминая все страдания матери. Другая изнывала от сочувствия к Янаги и напоминала, что лично ей она ничего не сделала. Напротив, при каждой встрече, несмотря на неприветливость самой Ханы, с улыбкой приветствовала и расспрашивала о делах. Другое дело, конечно, что она сама не шла на контакт, не желая расстраивать матушку. Это не ее вражда, поняла Хана как никогда ясно. Здесь и сейчас она сможет снова обрести семью и не знать больше холодных пустых комнат своего дома. Забудет одиночество, остро вспарывающее грудную клетку и вырывающее сердце. Все это могло остаться в прошлом, поэтому Хана сказала «хорошо». На побелевшем от боли лице Янаги отображалось облегчение. Она последний раз поклонилась и попыталась встать, однако сильное эмоциональное напряжение на ней сильно сказалось: покачнувшись, женщина стала оседать. Хана подхватила ее и довела до скамейки. В этот раз Янаги не стала отказываться. ** Знакомство с братьями прошло странно. С одной стороны ей было интересно, какими они стали, но с другой стороны она испытывала большую неловкость, обычную для встречи спустя долгое время. Все трое были совершенно разные. Единственное, что их роднило — голубые материнские глаза. На ужине, который она впервые за долгое время провела не в одиночестве, было сложно сидеть ровно до тех пор, пока младший, Умэ, набравшись смелости, не улыбнулся ей, ломая корочку на разбитой в спарринге губе. От внезапной боли он ойкнул и смущенно посмотрел на нее. В этот момент он был на редкость милый. И Хана не удержалась. — Кажется, кто-то славно потрудился над твоей физиономией, — со смешком произнесла она и улыбнулась так располагающе, как только могла. Справа от насупившегося Умэ хмыкнул Такэ. — Кажется, сестрица меня похвалила, — выдал он задиристо. — Надо бы чаще начищать тебе лицо, а то без синяков ты некрасивый. — Получается, девчонки любят некрасивых, раз меня уже три раза пригласили погулять девчонки? — ехидно поинтересовался Умэ в ответ. — А тебя ни разу. — Это потому что тебя жалеют, — отрезал Такэ. — Спроси у Ханы, она подтвердит. Две пары глаз, а также молчавший до этого Мацу, уставились на нее. Она пришла в замешательство. Ее отношения, если их вообще можно было так назвать, закончились неудачно. При мыслях о Хашираме стало тоскливо. Они росли вместе, наверно, поэтому ей было так легко его полюбить. Любовь дружеская, легкая и радостная, с взрослением, перешла в любовь к Хашираме как к мужчине — более глубокую и несчастную. Но могла ли она рассчитывать на чувства человека, уже связанного обязательствами брака с дочерью клана Узумаки? Лучше было не рассчитывать, не надеяться и не бередить. Тогда и разочарование, и опустошение будут не такими всепоглощающими. Она не знала ответа на такой каверзный вопрос, поэтому решила отшутиться. — Вы, кажется, подозреваете меня в связях с кланом Яманака, раз думаете, что я могу залезть в головы этим девушкам и выяснить все. Но я могу порекомендовать вам одну технику, что раскроет их карты, — заверила Хана их с заговорщическим видом. Последовала пауза. Мальчишки нетерпеливо посмотрели на нее, и Хана не могла их разочаровать. — Ну, эта техника весьма специфична, — начала она. — Вам придется подойти к девушке и …спросить, — с самым серьезным видом закончила Хана. Мацу фыркнул, как бы говоря, что этот ответ был ожидаем. Умэ и Такэ недовольно переглянулись. Эти, видимо, и вправду ждали, что им преподнесут на блюдечке откровение, что изменит их жизнь. — Есть такая вероятность, что они не скажут правду, — заметил Такэ, снимая с плеча нитку, которая выбилась из ткани. — Во всем есть вероятность провала. Но все же, большинство людей склонны к правде в речи, если только это не касается их кровных интересов. Я думаю, что если вы нравитесь девушке, она об этом скажет, если вы спросите. — Бездоказательное заявление, — возразил внезапно Мацу. — Есть многие неучтенные факторы. — Какие мы серьезные, — поддела его Хана. — На что ты вообще рассчитываешь, вплетая логику в такое понятие как «чувства», любопытно знать? — Он не рассчитывает вообще ни на что, — рассмеялся Такэ, а за ним и Умэ. Хана не смогла удержать серьезное выражение лица. Кажется, они вдвоем составляли некую коалицию против серьезного вдумчивого Мацу, который никак не переменился лицом при их смехе. Или ему было все равно, или он мастерски умел скрывать все, что его гложет. Из всех детей Янаги он был похож на нее больше всего. Не внешностью, но чем-то неуловимым — изгибом губ ли, или красивым профилем, она не знала. Стукнули седзи, и в комнату вошла служанка. На деревянном подносе у нее лежали чашечки и большой чайник с тарелочкой полной мандзю*. Она аккуратно поставила все на низенький стол и, поклонившись, вышла. — Позвольте, — произнес Умэ и начал разливать по чашечкам крепкий чай. В богатых гражданских домах для чайной церемонии отводились комнаты, приглашались мастера, и точно измерялась крепость и насыщенность чая, но для них, шиноби, это было не столь важно. Слишком много было суеты для такого совершенно обыденного занятия как чаепитие с друзьями. Все прошло в тишине. Каждый думал о чем-то своем, мало связанным с сидящими рядом людьми. За окном было темно. Медленно взошла луна, начиная свой путь по кристально-синему небосводу. Редкие гроздья облаков плыли на юг. В приоткрытые окна повеяло холодом. Пора было домой. *** Все случилось через пару дней. Посреди ночи ее разбудил стук. Она проснулась тотчас, холодея. Момент настал. Кэйкоги, лежащее стопкой на низеньком комоде, тотчас было надето и крепко подпоясано дрожащими и холодными, но уверенными руками. За дверью оказалась Джун — растрепанная и нервная, с отпечатком подушки на щеке. Даже пояс был завязан неряшливо и в спешке. Явно только проснулась. — У Янаги начались роды. Хикари срочно вызвала нас. Они поспешили к лазарету, в который поместили пару дней назад Янаги. Ночь была самая обыкновенная. Не били гром и молнии, не топили землю в гневе темные облака. Даже ветер и тот, казалось, застыл. Только она и Джун, в свете масляных фонарей бегущие на другой конец деревни, да высокое черное небо в блестящей полупрозрачной россыпи созвездий. И хотя Хана готовилась морально к этому моменту, ледяная рука ужаса все равно схватила ее за горло, едва она вошла в палату к роженице, миновав полутемный коридор. В комнате было светло и душно, тошнотворно сладко пахло кровью. Возле кровати стояла Хикари, вытирая руки чистой ветошью. Вид у нее был решительный. — Как давно началось? — спросила Джун, связывая короткие волосы лентой и направляясь к медному тазу, стоящему в углу. — Помоги мне, — попросила она Хану, кивая на кувшин с водой. Ее движения стали на удивление спокойными и размеренными. Она, безусловно, принимала роды не первый день. — Три часа назад, но раскрытие пока не полное. В последние двадцать минут у нее усилились боли, да и кровотечение... Ее сыновей уже уведомили? — спросила Хикари. Подвернутые рукава кимоно и белый лекарский фартук были в темной свернувшейся крови. Так же, как и все белье на кровати. Хана почувствовала тошноту, просто представив ту боль, с которой из тела Янаги, чуть не ломая кости таза, выходил ребенок. — Да, скоро будут, — ответила Джун, тщательно намывая руки. Хана посмотрела на ненадолго потерявшую сознание Янаги. Белая, как полотно, с искусанными от боли губами. Брови ее, несмотря на бессознательное состояние, были изогнуты в муке, а светлые волосы в беспорядке разметались по подушке. Больно кольнула жалость. Янаги не была близким человеком, но что это меняло? Видеть страдания ее было неприятно. За дверью стало шумно. Послышались голоса. Хана быстро их узнала: это были братья. Кто-то, с кем они пришли, уговаривал их не врываться в палату. Видимо, слова возымели действие, поскольку человек вошел один. Это был Дзёсэй, сын Джун, который пару месяцев назад стал учеником Хикари. Он, не зная, куда себя деть, встал рядом с Хикари. Та, не отвлекаясь от Янаги, шикнула на него: — Руки… Мальчишка, краснея и суетясь, подскочил к тазу, от которого только что отошла Джун. Много лет прошло, но методы обучения Хикари, кажется, не менялись. В свое время, Хана была полна решимости сменить свою специализацию на медицинскую, однако пару уроков у Хикари отбили всякое желание. Ее сварливость была, поистине, легендарной. Никто — ни посторонние, ни родня, ее не жаловали, потому что каждое слово ее было острым лезвием, притом обильно смазанным ядом насмешки. В учении это было вытерпеть практически невозможно. Ее держали в лекарском корпусе почти круглосуточно не зря — ограничивали ей контакт с людьми из деревни, чтобы не было лишней грызни в клане, когда такие тяжелые времена. Джун подошла к кровати. Ждавшая ее Хикари кивнула и начала объяснять общее положение дел: — У нее было частичное предлежание плаценты*, ты знаешь. Но сейчас я ощупывала ее — кажется, оно стало полным. Придется делать разрез. — Что? — обеспокоенно выдохнула Джун. — Дай я проверю. Потом решим. Хикари раздраженно повела плечом, но все же пошла к шкафчику с инструментами. Не в ее правилах было развязывать ссору во время работы. Главное сейчас спасти жизнь роженицы и ребенка. Она знала, что ее диагноз верен. Хана стояла неподалеку у окна, разглядывая все приготовления как будто со стороны. Она не понимала, что творится, но голос лекарей звучал обеспокоенно, совсем как в тот день, когда она впервые очнулась после инфаркта. И это ее пугало. Джун закончила осмотр, подняла взгляд на стоявшую справа Хикари, и кивнула. Решено. Они вытащат ребенка из чрева с помощью разреза. Дзёсэй слева от нее широко раскрыл глаза в предвкушении нового опыта. Янаги все еще не пришла в сознание, когда Хикари сделала медленный разрез на животе блестящим жалом скальпеля и начала операцию. Джун ассистировала. Работали в тишине, слышно было лишь шумное взволнованное дыхание Дзёсэя, стоявшего около столика с инструментами и державшего в руках широкий отрез хлопковой ткани. « Завернешь младенца» — сказала ему Джун перед операцией. Вдруг тишину разорвал тихий стон просыпающейся от боли Янаги. Хана удерживала себя на месте, хотя ей хотелось спешным шагом покинуть палату и не возвращаться до конца. Она разозлилась на себя: не первый день ведь видит вспоротые животы. Но именно эта ситуация хватала ее за горло и не отпускала не смотря ни на что. Смотря на взмокший от мук боли лоб Янаги, Хана видела саму себя в будущем. — Введи ей морфин уже, Джун. Быстрее, она уже и так истекает кровью — раздраженно попросила Хикари, разводя в стороны края разреза на матке и нашаривая плодный пузырь. — Сейчас, сейчас, — просипела Джун, вводя в руку лекарство и снова возвращаясь к ассистированию. — Боги, зачем такой огромный разрез? Она истекает, ты что, не видишь? — Дай мне секунду, — огрызнулась нетерпеливо Хикари, — ножка! Вытаскиваю. В следующую секунду она начала вытаскивать маленькое синюшное тельце младенца, покрытое слизью и кровью. Хана ахнула. В ней не было восхищения ни на грамм, только чистой воды ошеломление. Да, она нередко видела вспоротые животы, но ни разу появление маленького человека на свет. — Девочка, — констатировала Хикари и, отрезав пуповину, отдала ребенка на руки Дзёсэю. — Держи крепко, не урони. Оботри и запеленай на столе, ступай! — Плацента не отделилась, придется отрывать, — сказала Джун. — Как бы не пришлось матку удалять… — Этого еще не хватало, — рявкнула Хикари. Она терпеть не могла неудачи. Они принялись за работу. Плаценту удалили, но кровотечение не прекращалось. Янаги была белая, выделяясь даже на фоне подушки. — Давай же, залечивайся, давай, — прошипела тихо Хикари, пытаясь заставить срастись ткани матки с помощью техники. Лоб ее был покрыт каплями пота от усилий. — Ну же! Дело шло туго. Кровотечение никак не останавливалось, едва какой-то участок срастался, как другой открывался. Разрез оказался слишком широким, с запозданием поняла она. — Ладно, ладно, — сведя брови и на секунду зажмурившись, проронила Хикари, немного успокаивая себя. — Я попробую удалить матку, раз ее не восстановить. А потом ты закроешь разрез. — Ты не успеешь, — отметила Джун, прислушиваясь к слабому дыханию роженицы и нащупывая крохотную нить пульса, отчаянно кричащую о своем угасании. — Успею, — упрямо проигнорировала та, начиная снова копошиться в животе Янаги. Хану чуть не вывернуло. Отвращение и тошнота с новой силой наступали на ее глотку. Она сглотнула желчь и обняла себя за плечи. Ей показалось, что Янаги лежит не на ворохе подушек, а на столе у мясника. Кровь, запах которой пронизал все вокруг, алый зев дыры в ее животе и безвольно висящая тонкая рука… Было сложно стоять в стороне, ничего не делая и лишь наблюдая, без возможности помочь. Впервые в жизни она была до ужаса бесполезна. И слаба. В груди полыхнуло от ненависти к себе. Вечно, вечно ничего не удается как надо, всегда остается только сожаление… — Я закончила, начинай восстанавливать, — раздалось около кровати от Хикари. Последовал влажный звук шлепнувшейся в железную посудину матки. Хану передернуло только от представления того, как ее вырезали из организма. — Она мертва, — упавшим голосом ответила Джун, — поздно. Не поверив ей, Хикари было дернулась пощупать пульс Янаги, но застыла. Все было заметно и так. Лицо Янаги было расслабленным и спокойным, но не так как во сне, совсем по-иному. Будто все страшное и плохое позади, и не побеспокоит больше никогда. Впрочем, это было чистой правдой. Хикари недолго стояла возле умершей. Переключила внимание на новорожденную, чистую и тщательно запеленутую Дзёсэем. Похоже, его чему-то да учили. Девочка не кричала и не дрыгалась, только посмотрела удивительно ясными голубыми глазами на лекаря. У нее материнские глаза, отрешенно подумала Хикари и погладила маленькую головку со светлыми волосами. На лице ребенка появился намек на улыбку. Но сердце женщины не дрогнуло — слишком много она повидала младенцев, чтобы ее это умиляло так же, как в первый раз. Хана тоже подошла. Она, в свою очередь, таких маленьких детей не видала, потому при виде беззубой улыбки с ямочками на щеках, почувствовала что-то теплое, полностью охватывающее все ее существо, заставляющее взять на руки и подойти к постели роженицы. Бережно держа за головку, она положила девочку на еще теплую грудь матери. Та же, будто почувствовав что-то, горько сморщила нос и начала плакать. Как будто что-то поняла своим маленьким сердечком. Тоскливо защемило в груди и у самой Ханы, поэтому она принялась успокаивать сестру. Хикари, тем временем, мрачно начала зашивать рану на животе умершей. Джун обтирала тело. Их терзало то же, что и Хану минут десять назад: бессилие. И большой ком горечи, от которого не представлялось возможным спастись. У каждого лекаря было свое собственное кладбище, и, кажется, можно было давно привыкнуть к неудачам, но не получалось. Когда все было закончено, Джун сама подошла к двери и впустила сидящих прямо на полу, в коридоре, братьев. Те, бледные и осунувшиеся от переживаний, бесшумно вошли в комнату и замерли, увидев накрытое простыней тело. — Матушка, — прохрипел Умэ совершенно разбито, подходя ближе к ней. Слез ни у кого из них не было, но глаза были такие большие и тоскливые, что Хана не могла не вспомнить своих погибших родителей. О, как она их понимала, ведь и сама вела себя так же. Словно искусная железная птичка, из которой вырвали механизм, позволяющий двигаться. Или лист, что по осени осыпался с дерева, потеряв всякую связь с корнями. Их сейчас нельзя было утешить, только дать время и набраться терпения. Это Хана знала точно. Умэ приоткрыл простыню и долго смотрел на лицо матери, а потом, чеканя шаг, вылетел из палаты. Такэ и Мацу тоже подошли попрощаться. Уже завтра ее похоронят, как и заведено в обычаях шиноби — быстро, тихо, и без почестей. Все будут говорить, что она была сильной до конца и достойно жила. И лишь Хана будет знать, что ушла Янаги сломанной под весом потерь ивовой ветвью. Добровольно. Не пытаясь держаться за крошащийся утес собственной жизни. Все говорили о том, что нужно жить вопреки всему, ради умерших, но она не хотела, и кто мог осудить ее? Янаги Сенджу сделала все, что смогла, и даже больше, и это было ее правом. **** Девочка, названная Нацухи, умерла через два дня. Слишком слабое сердце, сказала Джун, не смея поднять глаз. Хана лишь кивнула ей. Природа жестока, надо учиться смирению, любил говаривать ее отец, когда обучал ее искусству ниндзя первые несколько лет. Она училась, набивала шишки и получала раны, пока не смогла дать сдачи. А Нацухи? Умерла прежде, чем научилась хоть чему-то. И это разбивало ей сердце. Неделя с похорон Янаги и сестры прошла тяжело. Время тянулось медленно в тренировках и общих ужинах с понурыми братьями. Они были учтивы и, насколько возможно, радушны. Но, что радовало ее хоть немного, они все же сближались. Там улыбнутся друг-другу, здесь передадут миску с закуской, да поинтересуются, как идет ее восстановление. Но Такэ пошел дальше и пригласил ее на общую тренировку, сказав, что, мол, в их компании как-то скучно без цветов. Все это сопровождалось наглой ухмылкой, от которой Хана не могла не фыркнуть. Конечно, он пытался ее отвлечь. И себя заодно. Это было приятно, но вместе с тем ее преследовал страх опозориться. Который Такэ сразу же развеял, бросив ей связку кунаев и сюрикенов. — Будем соревноваться на меткость, — с вызовом бросил он, ловко покрутив в руках кунай. — Хватит рисоваться, — насмешливо пропела Хана, — все равно продуешь. Такэ удивленно расхохотался. — И это я рисуюсь? Да ты такая же, сестрица. — Давай начинать, — проигнорировала его выпад она, повернувшись к сложно установленным целям. Однако начать они не успели. — Хана, эй, Хана, — прозвучал звонкий голос Цубаки Сенджу из-за ограды, — старейшины вызывают. Поспеши, иначе и мне за нерасторопность достанется. Хана нетерпеливо закатила глаза. — В самый неподходящий момент, — недовольно заметила она, отдавая брату обратно свою связку. — Да ладно, может для тебя миссия найдется, мало ли, — беспечно начал успокаивать ее Такэ. Эта мысль ей в голову не приходила. Но когда ее озвучил Такэ, стало казаться, что такое и вправду могло бы быть. Может, они услышали весть о ее упорных тренировках, и желают поддержать ее? Как бы то ни было, Хана шла в Зал Собраний воодушевленная. Там ее, однако, ждало разочарование. — Ты здесь для обсуждения твоего брака. Мы решили, что лучшим мужем для тебя будет Сенджу Кин, — степенно объявил старейшина Изуму, как только она уселась. Хана ничем не выдала ни растерянности, ни полыхнувшего отчаяния. Только дрогнули холодные белые пальцы на коленях. Никакой слабости при них нельзя было показывать. — Что заставило старейшин поменять взгляд на мое предназначение в клане? — спокойно осведомилась она, краем глаза наблюдая за ровной спиной Кина. Ему, вероятно, тоже мог быть интересен этот вопрос, как и ей. — Ты и сама знаешь, зачем спрашивать, — ответила старейшина Май, мягко смотря ей в глаза. — Ты не можешь продолжать быть шиноби, но сможешь стать прекрасной женой и родить клану детей. — Я могу... — было, возразила Хана, но была грубо перебита. — Не можешь, Сенджу Хана. Ты больше ничего не можешь, даже создать водяного клана без одышки, не говоря уже о чем-то более сложном, — жестоко отрубил старейшина Изуму и встал. — Через два месяца, в июне, вы поженитесь. Вы и сами знаете, зачем все это, не нужно заставлять меня тратить зря слова. — Да, — тихо согласилась Хана, и, поклонившись, попросила дозволения откланяться. Кин остался. Но ей было все равно. Перед глазами стояла мертвенно бледная от кровопотери Янаги с разрезанным животом. Ужас застил ей глаза, заставил опереться на первую попавшуюся березку и замереть, переводя дыхание. Рациональной частью своего мозга Хана понимала, что все может быть иначе, без смерти и мучений, но более древняя часть ее, ответственная за самосохранение, не могла забыть ужас, свидетелем которого она была. На фоне этого первозданного страха, на второй план уходил даже Сенджу Кин, вместе с которым ей и предстояло сделать ребенка. Едва, однако, Хана о нем вспомнила, как тотчас пробудилась долго дремавшая злость. Кажется, так зла она не была с последнего визита Хаширамы. Кто, как и почему сделал Кина ее женихом, ее не волновало. Перед ней был ее враг, тот, кто отнимет ее свободу, и заточит в доме, заставит пройти ад родов. Все это было достаточной причиной для ненависти. Примечания: *мандзю — японская сладость, представляющая из себя вареный на пару пирожок с начинкой *предлежание плаценты — если говорить просто, то это когда вместо того, чтобы улечься нормально вверху, плацента ложится вниз, к тазу, не давая, таким образом, ребенку выйти; соответственно, из-за этого могут возникнуть многочисленные проблемы как у матери, так и у ребенка.