злость мира.

      меня часто преследуют маниакальные мысли наподобие жестокого расстрела всей моей семьи, что так осточертела мне, или вооруженного ограбления крупного банка. хочется приобрести то, чего у меня никогда не было. конечно же, я слишком труслива, чтобы отважиться на такое и всё-таки рискнуть, но мысли об этом посещают меня и мучают достаточно часто. приходится молчаливо мириться с ними и сидеть спокойно, не доставляя никаких проблем никому, кроме себя, поскольку моя несдержанная агрессия не знает выхода. я грублю, хамлю, ругаюсь с родственниками только потому, что агрессия переступает черту дозволенного. да, черту дозволенного — потому что в каждом человеке, пускай и в малом количестве, она есть. с этим ничего не поделаешь, только изредка выбрасываешь ее наружу. но что делать таким как я? таким, у которых ее слишком и слишком много? неужели мы не достойны нормальной жизни, не отравленной ядом проблем? звучит так, будто я пытаюсь оправдать своё негативное и деструктивное поведение. а может, вам стоит узнать мою «образцовую» семью поближе.       мама с папой застряли в прошлых веках и их морали крайне омерзительны. все воспитание, которое мне они дают и давали, основывается на замужестве, домашнем хозяйстве, ублажении мужа, детях, воспитании детей, дети, дети, дети. невыносимо вставать с утра и из раза в раз слышать нравоучения, что если я не буду правильно — то есть, как делают это они — воспитывать своих собственных отпрысков, они объявятся на пороге моего дома и заберут их! вот страх! представьте, что за каждой трапезой вам промывают мозги тем, что вот-вот вы окончите школу, не получив высшего образования, выйдете замуж за государственного работника, который, вероятно, будет старше вас вдвое; у вас родится два сына и одна дочь, вы будете ходить в церковь, чтобы молить господа бога о благополучии предков. — у тебя родится красивая дочь. она вырастет и будет помогать тебе по дому, будет нянчить своих братиков! — с отвращающей радостью восклицала моя мать, а отец строго произносил: — только попробуй выйти за первого встречного! мы сами тебе подберем достойного жениха. и только попробуй с ним развестись! позор тогда тебе на всю жизнь!       на все мои возражения отвечали хамством, не воспринимали всерьёз. они часто говорили, что хотят для меня истинного женского счастья, однако всё-таки им были важнее их фантазии про многодетную семью и хорошего мужа мне. — кто ты такая, чтоб свою же судьбу сама решать? потерянное поколение мужеложцев и проституток! ты нам ещё «спасибо» за это скажешь! — однажды рявкнул мой отец за столом, ударив кулаком по нему. посуда зазвенела, один бокал с соком подскочил и перевернулся, содержимое пролилось на белоснежную матерчатую скатерть, создавая оранжевое пятно. лицо моих братьев явно испортилось: на них я читала презрение по отношению ко мне. «подсосы тупых стариков!» — всегда про них думала я.       мне тогда было семь, я не могла не заплакать — не столько от слов, сколько от неожиданности. отец явно был взбешен. поднявшись из-за стола, он вывел меня из комнаты и яростно хлопнул дверью. я отчётливо слышала, как посуда на полках громко звенит, но ничего поделать не могла. мой плач должен был оглушить меня, но это не то, что было раньше. я глотала свои слёзы, сдерживала крик, что так хотел выскользнуть с уст наружу. я понимала, что меня ожидает наказание, но не знала какое именно. оставалось смириться.       а между тем он достал не пойми откуда довольно широкий кожаный ремень и нанёс мне пару звонких ударов как по спине, так и по ягодицам. я не кричала. даже не пискнула. но слёзы не остановились. не в силах остановиться, я икала и пыталась замолчать, закрыть свой поганый рот, но, конечно же, не вышло. впоследствии меня ещё заперли на балконе до самого вечера и оставили без ужина и завтрака на следующий день. наверное, это одно из ярчайших воспоминаний из возраста между шестью и десятью годами.       чуть позже мои родители помешались на некой нераспространенной религии. они были очень доверчивы, обратимы, ведомы, внушаемы, но вместе с тем тянули за собой и того, кто находился рядом на тот момент. то же случилось и со мной с братьями. нас заставляли проводить унизительные ритуалы, подробности которых раскрывать мне не хочется и по сей день. сначала это казалось длительным мучением, все напоминало о церкви, куда мы раньше ходили. ее я тоже терпеть не могла, поскольку никакого свободного выбора не было и приходилось ходить, если не хотелось получить какое-либо наказание. отныне она вспоминалась как самый хороший и самый яркий, самый добрый период в моей жизни, хотя в те времена наша семья мне представлялась сектой. видимо, я еще не знала, чем секта является в действительности, и господь решил меня таким образом наказать, и, вроде как, примерно в то же время я познакомилась с одной прекрасной персоной, именовавшей себя сенджю кавараги…       он был старше меня на два года, то есть, ему было тринадцать. одиннадцатилетней мне думалось, что сенджю именно тот человек, которому удалось повидать жизнь и мир, понять их и их строение от и до. — я дисфоричная персона, поэтому использую другие местоимения, — на совершенно непонятном мне языке говорил он, отчего я начинала задавать вопросы. ему, очевидно, это очень нравилось — но не из-за того, что ему хотелось привлечь излишнее внимание, а потому, что им интересовались. — что это значит — «дисфоричная»? я бы хотела, чтобы ты мне расказал… а… прости, я не до конца понимаю…       вот, собственно, он мне и рассказал. кавараги — всего лишь псевдоним, настоящая фамилия была акаши и, как оказывается, у него было два брата. точно так же, как и у меня. он тоже рос не в самых лучших условиях, не любил учебу и школу, но ходил туда, чтобы не видеть лиц родителей, порой их ненавидел и желал покончить с ними раз и навсегда. этим мы были очень похожи, иногда мне даже казалось, что мы один и тот же человек, просто живем в разных телах. он был единственным человеком, к кому я могда обратиться за советом, он был моим первым другом, был таким терпеливым, заботливым, всегда был мил со мной, обнимал и объяснял все, чего я когда-либо не знала… — мои родители — конченные мрази, уебки, я их ненавижу! ненавижу! ненавижу! — о боже, — лениво протягивал он, смотря на то, как я злобно топчу землю, — как же я тебя понимаю. я бы тоже хотел их забить до смерти.       «нет, нельзя было так говорить про родителей. они же самое дорогое, что у тебя есть!» — шептал мой внутренний ребёнок, ещё не понявший, что никто меня к этому не обязывает. было ощущение, словно он меня винит, видит насквозь и хочет надавить на жалость, вернуться и попросить прощения за ссору, за то, что я не сдержалась и закричала, заругалась, заплакать и покаяться в грехах. — м, юзуха? — окликнул сенджю меня, — все в порядке? стой, я вижу, что что-то не так. отплачься и мы поговорим.       он подошёл ко мне поближе и прижал к своей груди мое покрасневшее лицо. я замерла, не имея при себе плана дальнейших действий. конечности жутко дрожали, готовые предать, в горле тяжёлый металлический ком с тупыми и сухими краями. он застрял прямо поперёк глотки и легче было ее вспороть, чтобы вынуть его оттуда, чем проглотить или выплюнуть. мне нечего сказать, потому что я не могу. лишена дара речи. а он все это чувствовал и продолжал свою нежность вслух: — давай, ничего не бойся. я свой, я буду рядом. я поддержу и попытаюсь помочь, насколько это будет возможно.       я осознала, что влюбилась.       зарыдала. маленькие блестящие слёзы капали на коричневую песочную землю под ногами, делая цвета тех участков более насыщенными. тихо, бесшумно, без всхлипов и криков, стонов и прочего ненужного звучного мусора. как обычно. что-то внутри меня медленно начинало шевелиться. каменное, белое сердце наливалось тёплой кровью, оживало и прыгало по всей грудной клетке, покуда я находилась рядом с ним. что со мной происходит? я испытываю слишком много чувств одновременно: сразу и плачу, и чувствую непередаваемую любовь к этому человеку. она наполняет невероятной моральной силой, отчего мне уже не хочется плакать… почему же так?       всё-таки я считала это позором, стыдом и чем-то некрасивым. странным, грубо говоря, но это слово неточно описывает те чувства. женоложство или правильные, «традиционные» отношения? наверное, сейчас не время об этом думать. успею поразмышлять позже… — ну что, стало легче?       нет. мне стало никак. во всех смыслах этой фразы. мне просто стало никак. может, тогда это было истощением, причиной которого послужила мешанина из ощущений? — в чем проблема, милая?       сейчас в голове была такая же каша, как и на сердце. стоит ли говорить или лучше промолчать? а что, если я снова расплачусь? — они… они опять со своей глупой, глупой религией! со своими обрядами! надоели! — я почти кричала, бессвязно и бессмысленно, а после, учитывая мое состояние, естественно, взмолилась: — скажи! прошу, скажи мне что делать!       он обращался ко мне не как к своей девушке, а в первую очередь к человеку, чего я вообще не могла от кого-либо ожидать. и поэтому он даст мне совет, при чем дельный и проверенный… да, я уверена в этом. — прости, — вздохнул он.       сенджю отстранился. выражение его лица переменилось на пустое, связанное с тревогой и страшным ожиданием. он присел на корточки и обхватив себя за колени руками, ещё раз начал говорить: — прости, но я действительно не знаю, что в такой ситуации следует делать. мои родители тоже последние суки, однако у них отсутствует вообще какая-либо мораль. мне кажется, что что бы тебе не навязывали, тебе нужно соглашаться… — что за хуйню, ты, блять, несёшь? ты вообще в своём уме, дурень?! — внезапно рассердилась я, не дослушав его до конца, когда он никак не реагируя, продолжал: — …а внутри себя отрицать абсолютно все, что они говорят. я понимаю, по каким принципам движутся твои родители и я бы не хотел, чтобы тебя заперли на балконе на ночь или оставили без еды на сутки… я прекрасно это понимаю. единственный способ, который помог бы тебе выжить в этом сумасшедшем доме — это притвориться точно таким же, на самом деле имея свой собственный мозг. я тебя прошу терпеть, хотя сам понимаю, насколько это унизительно, но больше вариантов нет. мы бы могли с тобой сбежать, однако мы не знаем куда, — следующие слова звучали отчужденно, холодно и так, словно их сказал робот, а не кавараги: — у нас нет денег. нет знакомых. нет никого, кто мог бы нас приютить. мы из низших слоев общества. мы никто.       вскоре он приободрился, чувствуя, что я испытываю неловкость: — но нам осталось совсем чуть-чуть, верно? подожди, вот найду стоящих людей и мы сбежим. прошу терпеть немного. пока можешь мне выговариваться и рассказывать обо всех бреднях, в которые они заставляют тебя верить. будем вместе их обсуждать, хуесосить, поносить, поливать всяком дерьмом, которым сможем.       он глядел мне в глаза, а позже снова поднялся и ещё раз обнял меня. такой высокий, красивый… никогда не встречала беловолосых людей.       он дал мне надежду и успокоение, пока мы сидели чуть дальше моего двора.       я последовала его совету: повиновалась, покорялась, а потом рушила все, что так сильно мои родители хотели построить во мне. мы топтали их вероучение, не воспринимали всерьёз, громко смеялись, будучи «без пяти минут подростками», шутили на какие-то пошлые темы, гуляли где попало. дома меня, конечно, ждали расспросы, но была одна старая замечательная подруга, что согласилась меня защищать и прикрывать мою спину. ее отец и мать все время находились на работе, младший брат не желал сидеть дома, а у неё самой был парень — как помню, она была того же возраста, что и сенджю. она всегда скучала по своему парню, но семья в целом не знала о ее любви и она приглашала его к себе в дом, потом говоря, что приходила ее подруга, а точнее я, юзуха. наши родители и вправду были знакомы и одобрили нашу дружбу после того, как я рассказала о ней, предварительно договорившись, так как мы обе были «правильные». они отпускали меня туда, хотя я намечала встречу с сенджю, а она со своим парнем. на деле, мы общались хорошо, но не настолько, чтобы считаться подругами. хорошие отношения были. теперь ее имя я вряд ли вспомню — сдаётся мне, оно начиналось на «ха»…       время спустя он переехал. у меня не осталось ни его номера, ни почты и я никак не могла с ним связаться. сейчас, возможно, он использует другие местоимения, потому что поборол свою гендерную дисфорию или все так же говорит от мужского имени — не знаю точно, но из уважения продолжаю использовать то, чем он мне говорил пользоваться.       гулять было больше не с кем, никто больше не слушал моих жалоб, но с той девочкой мы продолжали наш спектакль. на мой вопрос почему она не может тоже сказать, что мы поссорились, она отвечала следующим: — понимаешь, тогда они будут расспрашивать меня о том, почему у нас еды в холодильнике продолжает уменьшаться и кто пользуется тем полотенцем для лица. мне просто необходима твоя помощь! пожалуйста, юзуха!       кажется, я вспомнила ее имя — хината тачибана, вот. мы были знакомы очень давно и наши отношения так же были хороши. я согласилась продолжать ей помогать, а сама отчаянно искала сенджю. или кого-либо другого, кто был бы похож на него, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту в сердце. это именно он отдал мне всю свою существующую любовь, научил доверять и верить людям, которые могут иметь шанс стать твоим лучшим другом, помог не сойти с ума в котле страха, сумрака, мракобесия, тратил своё драгоценное время на меня, а потом… а потом все. больше его нет со мной. было ощущение, словно он умер. я стала тосковать по нему.       а тем временем весь ужасающий пиздец в моем доме не останавливался ни на секунду, не делал пауз, передышек, перерывов. наказания, которые почему-то адресовывались всегда мне, участились, родители стали проявлять нетерпимость по отношению к лесбиянкам — именно им. остальные, будто бы, их не касались. — юзуха шиба, ты бесчестивая лесбиянка, портящая картину нашей идеальной семьи! — взревела моя мать, когда я объявила вечером, что пришла домой после того, как пробыла в гостях у хинаты. — что? почему? — это вызвало у меня неописуемое удивление. по каким причинам она меня пытается меня оскорбить? — признавайся, что вы там делаете! я все знаю!       она выбежала из кухни со скалкой в руке и тотчас же принялась ею меня колотить. это было самое запоминающееся возвращение домой. меня резко осенило что ее могло толкнуть на такой поступок. — сучья дочь! поганка! кого я родила, блять, и воспитала?! чтобы ты там шлялась по девкам и что… даже стыдно говорить о таком! признавайся уже! чего молчишь? стыдно стало?       она подумала, что хината моя девушка, раз я постоянно хожу к ней в гости, но это ни капли не было правдой. ничего из того, что мы с ней делали, не было правдой — я дома у нее бывала настолько редко, что даже не помнила расположение комнат, хотя это та информация, которую человек запоминает после пары часов пребывания в чьей-либо квартире.       я разрыдалась. — поганка! поганка! — твердила мать, отбросив скалку на пол и пыхтя, смотрела на меня, — что не признаешься, дура?       пропала речь, пропало желание возражать. уж лучше мне запретят ходить к ней и я перестану выползать из дома! потому что каждый день я живу с болью того, что я потеряла сенджю. потому что каждый день, когда покидаю квартиру, напоминает мне о том, что я могла бы сейчас развлекаться с кавараги. уж лучше беспрестанно работать, получать выговор, наказание, избиение, выслушивать тонны мусора, чем жить вот так! жить почти на улице, с болью, горечью, вечно накатывавшимися слезами к глазам.       меня избили ещё раз, но уже за слёзы, женоложство, неповиновение, ложь и прочие грехи, и отправили спать на балкон, сказав, соответственно, что больше хинату тачибану навещать я не буду. — я позабочусь о том, чтобы ее родители обратили внимание на ее поведение! сама ты не замечаешь, но ты стала себя очень странно вести и это мне не нравится. дело в ней, — сказала мать в последний раз и затолкала меня в маленькое пространство.       после было добавлено, что я лишена еды на два дня и проведу на балконе не менее, чем семь ночей. из дома меня не выпустят следующие две недели, всю еду для семьи буду готовить я и каждые три дня в течение месяца должна буду проводить уборку.       говоря откровенно, я сама возрадовалась — будет причина позлиться, которая сместит все мои переживания о сенджю. работа не позволит взять его в голову, ночью свалюсь в постель обессиленная, посплю на августовском свежем воздухе. мне словно требовался нагоняй, жестокая расправа над моими чувствами, чтобы ощутить себя, наконец-таки, по-настоящему живой.       этого, думаю, мало, чтобы заканчивать рассказ о моей семье. насколько помню, я упустила одну очень важную деталь — запреты. о, их в нашем доме было множество! отец аж написал целый список того, что нельзя и что можно — в основном это касалось меня: нельзя коротко стричь волосы, делать маникюр, носить макияж, носить брюки и шорты, топы и майки без рукавов — брюки слишком «мужские», а все остальное слишком «вызывающее» и «взрослое». мне не разрешалось носить также вещи определенных цветов: чёрного, синего, голубого, коричневого, серого — потому что они были предназначены для мужской половины дома. возбранялся белый, потому что он маркий и его сложно стирать, под запретом были ещё красный, фиолетовый и все их оттенки — вызывающе выглядят. приходилось мириться и одеваться в желтые, зелёные, розовые, оранжевые длинные юбки, платья, футболки. запрещались каблуки, кроссовки, кеды — только босоножки, сандалии и балетки. я обязана выглядеть как самая настоящая девочка! в холодное время года не имею права носить чрезмерно высокие сапоги, так как это вульгарно, но без них, конечно, было трудно, потому что снега у нас было много и он вечно забивался в обувь, заставляя меня болеть после.       для моих братьев же особых возбранений не было, для них предназначалась одежда только «мужских» цветов — все вышеперечисленные мной и ещё бордовый с бежевым. все остальные ими высмеивались, поскольку считались «женскими», а ещё им не следовало носить сандалии.       также меня не допускали к общению с мальчиками. ну, домашние не в счёт! просто… что, если я вдруг потеряю девственность? или у меня появится парень в раннем возрасте? ну уж нет! мои родители это просто так не оставят: «никаких мальчиков, пока тебе не исполнится шестнадцать лет!», а потом, естественно, будут задавать вопросы о моей ориентации.       нас ограничивали в выборе литературы. читать можно, но только отобранные произведения, те, в которых нет богохульства, разврата и греховности. если кому-то из нас хотелось начать заниматься игрой на каком-либо музыкальном инструменте, то следовало выбирать между скрипкой или пианино. спорт для меня был недоступен и вы уже понимаете почему, а если нет, то прямая цитата отца была такова: «не пристало быть женщине горой мышц!».       после шести часов вечера никаких трапез, завтрак не раньше семи утра. отказы не воспринимаются — либо ешь, либо оставайся голодным до конца дня. порой я намеренно отказывалась, так как набирала в весе незначительные массы и сейчас понимаю, что все это было зря. волнения заставляли меня похудеть вдвое больше, чем мне на деле хотелось.       спать все шли ровно в десять часов вечера, спустя полчаса родители заходили проверить. к интернету нет доступа с девяти вечера до двенадцати часов дня, карманные деньги даются только раз в месяц и если ты все истратил, то помощи ни от кого не жди. узнают, что ты делишься деньгами с тем, у кого они закончились, то тебе сокращают месячную сумму вдвое. у братьев всегда было достаточно средств и со мной они не делились — жалко терять! им выдавали больше, ведь они будущее! а я? а я никто. я ничтожество.       не знаю, что на моего отца нашло, однако все поддержали эти гнусные идеи. мне, само собой, пришлось поддержать их, хотя внутри смирения не было. эти правила строго соблюдались и создавалось впечатление, что сами родители этим садизмом наслаждаются. требований было, на самом деле, куда больше и список постоянно дополнялся, однако если я начну вспоминать каждое и перечислять все новые, на это уйдёт чересчур много времени.       а! ещё мы были обязаны учиться отлично, за плохую отметку ожидает кара неизвестного характера. она из раза в раз менялась и было страшно, в каком настроении будут родители после работы, когда попросят твой дневник и будут медленно водить глазами по строчками, читать каждую запись. они, как обычно, холодно хмыкнут и скажут что-то одобряющее либо в них пробудится безумствующая ярость. во всяком случае, эмоций нет и не будет.       покуда на лице моем было написано нескончаемое уныние, тупое смирение, мнимая грусть и глупое отчаяние, внутри меня бурлили жесточайшие ненависть, злоба, гнев. они кипели, хотели вылиться за края котла в непомерно огромный скандал, желали преступить порог, но я сдерживалась как могла. порой била подушку, пока мне не становилось ее жалко и пока во мне не рождалось желание заплакать от осознания того, кем я являюсь. иногда я плакала ночами по сенджю, потому что не могла определиться с чувствами по отношению к нему. кто я? та самая презираемая старшими лесбиянка или праведная дочь? я была уверена, что будь он здесь сейчас, то все объяснил бы мне, но увы! его тут не было вообще. им тут и не пахло.       на тот момент мне было ясно лишь одно — я ничтожество, не более.