злость мира.

кавараги сенджю.       мое вымышленное имя быстро крутилось у меня в голове, пока я лежала лицом к полу. я ощущала, что вот-вот захлебнусь своей кровью, но было все равно, поскольку не чувствовала того металлического запаха, присущего ей. лишь во рту пересохло из-за крика и солености красной жидкости.       я ощущала лишь какую-то боль, отдающуюся в глазах, руках, голове. ноги дрожали, хотя я неподвижно лежала. уши заложены, слышимость плохая, но можно понять, что телевизор включён на полную громкость, раз ведущий что-то бормочет. глаза то открывая, то закрывая, пыталась рассмотреть хоть что-то, помимо тёмного ковра, ворсинки которого били по нежному яблоку. я ощущала, как харучие забился в угол и несчастливо глядит на меня, не в силах что-либо сделать — его полностью охватила паника. такеоми тут нет, он недавно поругался с нами и ушел, неизвестно на сколько. некому меня защитить. такое уже не впервые. а мне всего тринадцать. мне сломали нос мои же родители. — что, блять, самая важная нашлась? ну и пошла нахуй, мразь! — это конец. можно прощаться с жизнью.       я до сих пор не пойму, чем я заслужила такое обращение. точнее, даже не я, а мы — я, харучие и такеоми. мы, блять, были детьми. подростками. — неадекватная скотина! за тебя мы все делаем: пашем, готовим, убираем, а ты даже помочь матери не можешь!       меня побили стулом сначала, а после, держа за руки и за ноги, ударили лицом об угол стола. все происходит на кухне, мой брат даже двинуться не может. я понимаю его страх и поэтому не осуждаю — оцепенеть при такой ситуации нормально. мне не было страшно, плача не выказывала. вас, может, удивит то, что описываемое мной вырвано из контекста, но я лучше добавлю рассказ о том, кто мать и отец мои такие.       мама была самой мерзкой девушкой в мире и дело абсолютно не в том, как она выглядела, а в том, что ее поведение было таковым. она курила, пила, хвасталась этим, называя всех сверстников, что такого не делали, недалекими, жалкими малолетками. ей было около двенадцати лет, наверное, когда она встретила моего отца. вместе с ним она стала сбегать из дома на несколько дней, вводя своих родителей в крайне неудобное положение. они, будучи мягкосердечными, милыми и ранимыми, даже никак не наказывали свою дочь. они переживали, поскольку все это доводило их до такого состояния, что их лица бледнели или зеленели, руки тряслись, а ноги не могли удержать. им было страшно, но поделать что-либо они не могли. как алкоголь разрушает взрослый мозг, так разрушил и детский. моя четырнадцатилетняя мать решила, что кайфа, получаемого от опьянения, ей недостаточно, и стала искать способы достать наркотики. пока она была в неком своём, неизведанном и очень опасном мире, сделать это дело являлось нетрудным. рядом ещё и отец, он ей точно поможет. они были в бешеной любви ещё подростками, хотя из-за употребления их отношения стали разваливаться уже после двадцати пяти лет.       отец мой был таким же образом ужасным человеком. от него не услышишь отказа, если дело касается запрещённых веществ или спиртного — давай сюда, и побольше! однако курение он всей душой презирал. это не делало его лучше, так как за это он избивал мать до полусмерти. от него всегда пахло дуростью, сыростью, агрессией и перегаром, он вонял, словно не знал душа последние пять лет и проводил каждый свой день на помойке. небритый, неухоженный, вонючий и толстый, он не принимал поколение «педерастов», которые «уж точно пользуются женской косметикой и не стесняются этого». он спал почти до самого вечера, подобно убитому, а как просыпался в часов восемь или девять, начиналась пьянка, позже обязательно перераставшая в драку именно из-за него и его проблем с удержанием своего гнева. не понимаю, что случилось с органами опеки и почему они решили покласть болты на нас с братьями, но мы сами не могли выбраться из этого бесконечного кошмара. дни. казались кроваво-серыми, крикливыми и унылыми, тянущимися, как волшебная резина, поскольку даже резина когда-нибудь возымеет свой предел и разорвётся. это же никогда не прекращалось, даже в праздник — по тем дням становилось все хуже.       нас редко отправляли по домам наших бабушек и дедушек — все потому, что решение того, к кому мы отправимся сегодня, оканчивалось очередной дракой: вспыльчивый отец начинал высказывать свои недовольства, а упрямая мать не желала поддаваться и уступать. но, когда мы всё-таки приезжали к ним, мы были рады настолько, что хотели тут остаться навсегда. они были очень милы и ласковы с нами, особенно папа матери — бабушка по ее линии скончалась от сердечного приступа ещё пятнадцать лет назад, в переживаниях о дочери. иногда он, сидя в старом, истрепанном полосатом кресле, пристально смотрел в окно и взгляд его не выражал ничего, был пустой и стеклянный. в подобные моменты он прерывал наш шум рассказами о проказах матери, после чего все замолкали. один раз, помню, харучие умудрился спросить у него, почему же он нас не заберёт к себе, на что получил такой ответ: — если я это сделаю, то я умру, — без всякой грусти или злости проговорил это он, не отводя глаз от птички, которая сначала сидела на проводе, а затем вспорхнула крыльями и перелетела на ветку.       мы тогда не поняли почему он так говорит. мне стало стыдно за брата, потому что как-то изнутри, подсознательно я понимала, почему он этого сделать не может, но очень хочет. видя, как его внуки растут невероятно травмированными, он очень хотел бы, чтобы мы жили с ним. пускай мы будем жить в маленькой, тесной однокомнатной квартире вчетвером, пускай будем тратить его мизерную пенсию и постоянно капризничать — для него это не касалось преградой. единственная вещь, мешавшая ему на пути к получению опеки над нами, это то, что мать пообещала убить его и нас, если он только осмелится подать жалобу. дедушка нам этого не говорил никогда, не желая показаться слабым и беззащитным перед собственным ребёнком — это мы поняли, когда прочли его дневники после его смерти. он вел их ещё с самой молодости, когда впервые познакомился с бабушкой. там описывался их выпуск из школы, как их объединили с параллельными классами, где они познакомились и узнали, что поступают в один и тот же университет. решили подружиться, поддерживать связь друг с другом, а спустя почти десяток лет дружбы и отношений заключили меж собой узы брака, родили ребенка. хотели второго, но случился выкидыш. описывались там и случаи того, как мать уходила из дома и возвращалась только через несколько дней, было видно, как деду становится все хуже и хуже, как его ментальное состояние катится в тартарары. трагичная смерть бабушки, появление внуков, тревожные разговоры, угрозы…       жаль, что этих дневников сейчас нет — матерь, желая уничтожить какие-либо воспоминания о прошлом и компрометирующие материалы о ней и ее муже, с превеликим удовольствием сожгла их. она сочла все его труды глупым пережитком старых лет и что сейчас такого никто не сделает. отчасти она была права в том, что ныне дневников никто не пишет, но в том и заключалась вся радость хранить старые рукописные книги родственников у себя дома — знаешь историю предков и имеешь возможность вдохновиться и возродить былую забаву, возможно даже, начать новую традицию. но жалеть о чём-либо уже поздно. так не вернёшь ни прошлого, ни дедушку, ни его труд, ушедший зазря.       боже, к чему я это все веду? к чему этот длинный рассказ в подробностях о каждом члене моей семьи? не думаю, что для полноты картины будет не хватать подобных микроскопических деталей. неважно, присутствуют ли они или нет — ничего не поменяется ни в том, ни в другом случае. лучше упомянуть о том, что было именно с нами — естественно, рождение самого старшего брата, такеоми, не привело родителей в особый восторг. они, может быть, и завязали с наркотиками, но беспробудно пить не перестали. обоим было около двадцати лет, и обоим казалось, что они молодые, на все способные, неизмеримо сильные, смогут показать образцовое поведение в семье, но прошло три года, появился харучие, а еще через время я. все родительские заботы «навалились» на них, семейная жизнь кренилась и намекала, что есть задатки испортить все, обрушить это здание, которое все впятером мы пытались выстроить последние четыре года.       наверное, откровеннейший пиздец начался тогда, когда мне едва было пять. мать с отцом, ощутив вкус чрезмерной свободы, вновь пристрастились к запрещённым препаратам, и один, внезапно запрокидывая свою голову на спинку кресла, судорожно вздрагивая, дрожа, обильно потея, не контролируя выражение своего лица и порой что-то крича; а другая, склонивши голову вниз так, что сквозь ее грязные, масляные волосы не было видно лица, и крепко держа собственную руку, сидели вместе в гостиной. мы, не ведая происходящего, спокойно выходили и заходили, думая, что это всего лишь игра. — смотри, сенджю, мама с папой играют в зомби апокалипсис! — весело кричал такеоми, показывая мне пальцем в их сторону. он зазывал присоединиться к игре: — давай с ними!       сейчас, перенося себя в разум и тело маленькой сенджю, братья представились высокими, расплывчатыми тенями, нависшими надо мной. только их зловещие улыбки светились неизменно белым, ярким светом. пока старики корчились от некой боли, надрывно кричали, безостановочно кашляли, я, такеоми и харучие вторили их поступкам — это весёлая игра! — мне кажется… — едва было начала я, но осеклась, поскольку визг отца оглушающе пронзил комнату, звучал громче, чем до этого момента. я остановилась, не в силах продолжить, однако харучие продолжил за меня: — ну что, пошли?       он протянул мне свою маленькую ручку и я, взяв ее в свою ладонь, пошла за ним. он дал мне какие-то кастрюльки, вилки, шпажки, половники, бутылки с водой — импровизированные ружье, яд и антидот. — ничего страшного не будет, это ведь всего лишь игра? — несколькими секундами позже осведомилась моя персона. — конечно, глупенькая! — отозвался такеоми с другого края комнаты, прячась за тумбочкой и делая вид, будто занимается слежкой, разведкой.       следить за кем-то в этой комнате, кроме как за родителями, было невозможным. мы свои, мирные граждане, — а может солдаты — поэтому нам присмотр не обязателен, а они, зелёные, полудохлые овощи, не просто дико шумят, но и в целом ведут себя странно…       мать что-то бормочет или кричит, сидит уже на полу или едва опёрлась на кресло. вспотевшая. когда она поднимет голову, можно увидеть, как ее и до этого тусклый цвет лица изменился на неизвестный оттенок то ли серого, то ли бледно-зелёного. ее ноги неестественно скручивались в различных направлениях, руки были неподвластны контролю.       черт бы тебя побрал! не помню…       или это отец, почти съёжившись в противоположном кресле, весь дрожит, его серые глаза бегают по всей комнате, рот его принимает интересные формы? он не способен что-либо сказать. кажется, что он мычит или пищит, но все без толку. от него веет холодом, лицо блестит от пота. в отличие от матери, он относительно спокоен и находится в более «живом» состоянии…       а не передвигался ли он по всей квартире голый, мастурбируя у нас на глазах и нелепо танцуя через те же судороги? или, быть может, освирепевшая мать бегала за нами с ножом и сковородкой, одновременно напевая мотивы некой песни? тот ли это день, когда они, безжалостно и эгоистично перебив всю красивую посуду в доме, заставили нас ее убирать с полов голыми руками? это тот день, когда кровь залила мои глаза? когда, блять, это было?       что же такого было в тот день, чтобы я его так хорошо запомнила? что же такого после сделал мой мозг, чтобы стереть, удалить, ликвидировать это из памяти?       нет! я не могу вспомнить! я не в силах вспомнить точные подробности первого дня, когда они снова вернулись в привычное им зависимое русло. кто-то словил передозировку или мне лишь так показалось? неужели они и вправду были настолько бледными, что походили на мертвецов? кричали ли они или медленно умирали — этого я тоже не помню. возможно, из-за слишком частого повторения подобных эпизодов, воспоминания оставили в глубине моей души тяжёлый, грузный след, отпечаток, перемешав все и бросив в непонятном положении? ну и пусть, что большинство отрывков превратилось в тёмную кашу, убив память.       есть то, что сломало нас больше всего.

***

— просыпайся, детская поликлиника! пора на работу, пора на работу! — этот вопль заставил меня подскочить.       наша общая с братьями обитель озарилась тусклым светом. крик наполнил удушающую пустоту, отведя свой взгляд на нас. отец, вокруг глаз которого были тёмные, более похожие на нарисованные пятна, круги, жутко рассмеялся мне в лицо. его вид до сих пор оставался у меня в голове, пока я, сидя на краю кровати, пыталась проанализировать происходящее. надо мной, на втором этаже кровати, сидел харучие и глядел на такеоми напротив. у него был потерянный вид, а у первого — испуганный. хотелось бы мне видеть тогда себя, поскольку желание описать сильное. внутри меня проснулся дискомфорт. ощущение было такое, словно мое сердце, доселе зажатое гранитными блоками с двух сторон и запечатанное в герметичную пластиковую пелёнку, лопнуло и содержимое вытекло. отец танцевал и бегал вокруг маленького столика, стоявшего посередине комнаты, кричал все те фразы. он поднял на руки такеоми и бросил его в сторону, пытаясь заставить встать, но тот неудачно приземлился и ударил голову об угол моей кровати. упавши, он застонал, однако снова подняться на ноги не осмелился. далее отец схватил харучие в охапку и выбросил в открытое окно — тогда я поверила в бога и благодарила его за то, что мы живем на первом этаже. у харучие не было сотрясения, перелома, всего глубокие шрамы на ногах, руках и лице. ему повезло, он удачно упал. я осознавала, что сейчас настанет моя очередь и, цепляясь за матрац, одеяла, подушки, лестницу на второй этаж, обезобразила своё лицо яростным выражением. видя, как по голове такеоми ползёт маленькая алая струйка, я осознала, что вот-вот произойдёт, но этот мужчина, всё-таки, оказался сильнее, и за очередное неповиновение меня выкинул за пределы спальни, и захлопнув ее дверь, вновь взял за шиворот, потащив уже в родительскую комнату. там меня избил кулаками.       вставать сил не было. совершенно никаких. я уснула в том месте, где была и проснулась в шесть часов утра. гляжу — мать вернулась с посиделки с друзьями. лежат оба родителя у входной двери, мерзко храпят и ужасно от них воняет водкой. обходя их и находя между их телами лазейки, будто это трупы, я направилась в нашу спальную. самый старший лежал на том же месте, и я, быстро разбудив его, поспешно пошла дальше. все мысли занимал средний брат, харучие, которого я всегда любила. забравшись на тумбочку, вылезя через окно, и идя босиком по каменистой почве, я пыталась найти его, однако нигде нет ни намёка на его нахождение. пройдя к крыльцу, заметила сидящего с поджатыми ногами старшего. его удручённый вид вкинул мне слез на глаза и я, медленно подходя и шатаясь, негромко окликнула его. — харучие, как ты?       он же, не поднимая ни головы, ни глаз на меня, задумчиво ответил: — никак. у меня все ноги и руки в крови, я просидел тут всю ночь. окно было закрыто и я не смог попасть обратно.       я ощутила непередаваемое чувство вины за то, что не пришла раньше. почему я такая дура? усевшись рядом с ним, приобняла его. он никак не среагировал. его холодные плечи и грязные руки в запекшейся крови повествовали об одиночестве. — прости, хару… — прошептала я, сдерживая слезы.       но до конца удержать я их не смогла — как бы я не пыталась, они все равно нашли выход. мерзко, мерзко, мерзко от самой себя! если б я пришла чуть раньше, вот если б я пришла, открыла окно и сказала: «харучие, пошли домой!»… уткнувшись ему в плечо, я плакала, плакала и плакала, не переставая его обнимать ни на секунду. на дворе было тихо, машины ещё не ездили по дороге, солнце прошло лишь малую долю своего пути по небосводу и поэтому мы частично находились в тени. внезапно, но вполне ожидаемо брат произнёс: — давай лучше зайдём домой. — давай, — согласилась я и мы обогнули дом, чтобы зайти сквозь окно.       грязные, потные, кровавые, все в синяках. в комнате грязно, мы грязны, никакая уборка, никакой душ нас не спасёт. особенно меня.       я, когда мне было тринадцать лет, страдала от того, что не ощущала себя собой. все мне казались красивыми, милыми, нежными и низкорослыми, худого и безгрудого телосложения девочками, а моя личность среди них сильно выделялась, будучи высокой, с наличием груди. мне было стыдно за непонятно что, неприятно за непонятно что, ощущалось в воздухе недовольство собой и неприятие себя. позже узнала, что эти мои чувства именуются страшным словом «дисфория». пожалуй, в те времена никто не знал об этом — только я и мне подобные. период колебаний длился очень долго, поскольку поделиться было не с кем, однако весьма хорошая девочка по имени юзуха приняла меня. подружилась со мной, любила меня такой, какой я тогда была, уважала меня и слушала с удовольствием. ей можно было сказать о моих проблемах, объяснить о том, кто я такая и чего хочу ради решения своей проблемы. она говорила, что чувствует себя со мной в безопасности, очень комфортно и уютно. пускай наша разница в возрасте и была сильно заметна, нам это никак не мешало — два года в детстве сильно ощущаются. мы, как оказывается, жили неподалёку, но вскоре о моих родителях и их безумных секретах узнали органы опеки и мы пустились в, так сказать, бега.       мы быстро собрали вещи и переехали с наличествующими проблемами, которые никогда не запаковывали и даже не желали взять с собой. родители продолжали искать запрещённые препараты, от испытываемого стресса пили, такеоми заимел ещё большую привычку так же, как они пить, харучие играл в азартные игры днями и ночами, то и дело теряя и обретая большие суммы. обосновавшись на одном месте, социальные работники нас ненадолго потеряли. но этот эпизод длился для меня бесконечно долго, рядом не было никого, кто мог бы меня понять. приходилось довольствоваться братьями, которые мало меня понимали. харучие пусть и слушал, но не понимал и забывал спустя пять минут, а полупьяный или захмелевший такеоми корчил неприятные гримасы, которые воспринимались мной как высмеивание.       мне было тринадцать, почти четырнадцать лет.       вскоре харучие стал принимать наркотики, поскольку тратить полученные деньги на что-то хорошее смысла не было. родители знали об этом, пытались отследить каждый его шаг и после отнять средства, поэтому было легче потратить их на наркотики, сказать по приходе, что их у тебя силком оторвали с рук или очередной проигрыш. солгать, что голова слишком сильно болит и свалиться от кайфа.       вскоре такеоми стал слишком часто теряться. видно, в пьяном угаре он забредал в неизвестные ему до этого места, которых, в принципе, должно было быть немало, и не имея ни малейшего понятия как выбираться, засыпал, поскольку алкогольное тепло разливалось по всему его телу. это нас и выдало.       вскоре работники органов опеки и защиты детей нашли нас. радость в тот день была неимоверной — наконец родителей засудят, а братьев станут лечить. осталось самой не сгнить, продолжать беречь то, что я так любила и люблю, и, скорее всего, буду любить до конца жизни. то есть, себя.       суд длился всего пару дней — все трое из нас свидетельствовали против тех двоих обезумевших. рассказывали о насилии, об их алкоголизме, употреблении наркотиков. желая защитить братьев, я сказала, что они регулярно заставляли харучие употреблять, курить, пить, играть: «не принесёшь денег — побьем», «выпей, снюхай дорожку, иначе будешь убит». по моему мнению, это самая малая, самая никчемная цена за все плохое, все совершенные ими зверства. добавилось пару лет, не больше.       и вот, наконец, их поместили в тюрьму, братьев отправили в наркологический диспансер — чтоб от зависимостей лечить. суд признал их потерпевшими тоже, несовершеннолетнего такеоми не стали стыдить за самовольное пьянство. меня до последнего не волновало, где я окажусь, но поняв, что родители отца отказались меня принять, стало все кошмарно. таким образом я оказалась в приюте.       не могу сказать, что жизнь там была ужасной, такой же, как и дома. я не могла полноценно отдохнуть после всего пережитого мной. в приюте я смогла обрести друга, ставшего мне новым лучшим. — сейшю, — медленно и горделиво тянул он с улыбкой на губах, — инуи сейшю. мое имя — инуи сейшю.       на вопрос о том, как он сюда попал, он отвечал, что вся его семья погорела — он тут уже давно, даже не помнит, сколько лет. пришел совсем маленьким, не отошедшим от шока, а сейчас ему уже пятнадцать и честно говоря, он откровенно заебался. хотел бы поскорее на свободу, однако не пустят, ведь ты ещё слишком маленький, а никакие родители принимать тоже не желают, ведь это не маленький трехлетний ребёнок, который не будет помнить пребывание здесь. он сказал мне, что хотел бы сбежать, ведь здесь ему не с кем поговорить по душам. — знаешь, сенджю, мы ведь могли бы с тобой стать очень хорошим дуэтом! ты единственный, кто меня понимает, давай вместе уйдём отсюда. у нас все получится, надо будет только вещи собрать и в одну ночь ускользнуть! я знаю, что ты бы тоже хотел!       к слову, моя дисфория не заканчивалась и когда я попросила его обращаться ко мне иначе, он безо всяких насмешек или непониманий принял просьбу во внимание. далее он поведал мне, что ему абсолютно все равно, ему главнее, чтоб человек, друг, собеседник уважал его, и тогда наступит мир и согласие. — мне все равно, сенджю. похуй! я тебя уважаю до тех пор, пока ты уважаешь меня. просто дружи со мной, души не чай. я рад буду.       простой человек он, с хорошим чувством юмора, уважительно относится ко мне, заботится. с ним я перестала чувствовать дискомфорт, вновь открылась, доверилась, полюбила его, как ещё одного брата, как действительного друга. он хорош, очень хорош. собственно, по этой причине я и согласилась на побег вместе с ним. планировали мы пару месяцев и с замиранием сердца выполнили наш план. все сделано! да неужели?       мы познакомились с одним весьма крутым человеком, имя которого сано манджиро, но он позволял себя звать майки, отчего мы и стали на него по-дружески смотреть. он помогал нам первое время, пока мы не оклемались и не стали достаточно способными. я устроилась на «подработку», ещё делая разные вещи в интернете, сейшю тоже подыскал себе работу под стать и мы стали жить вместе. с майки мы продолжали общаться, поскольку он был заботливым и интересующимся человеком и всегда звонил, чтобы узнать о нашем положении, добровольно предлагал свою помощь, делился необходимыми на случай контактами — о, у него их было поистине много!       мы с сейшю надеялись, что нас никто не ищет, что нас наконец-таки оставят в покое и мы сможем пожить сами до совершеннолетия, после чего сможем выкарабкаться на более яркий свет, показать себя без стыда, возможно. мы вдвоём очень надеялись, что наша новая жизнь, что наш чистый лист не наполнится тёмными пятнами, не станет мокрым от слез или крови, и поэтому делали все, что в наших силах, чтобы идти навстречу своему счастью.