злость мира.

      спать долго мне не удалось. часы показывали чуть более семи часов, когда я внезапно вскочила и увидела напротив себя зеленовато-голубое небо. мне ничего не снилось такого особенного, чтобы можно было проснуться в испуге, холодном поту, такое явление раньше я и моя семья называли «черт за пятку пощекотал». кажется, что теперь я точно все осознала: я повела себя неправильно, позволив сенджю поцеловать меня, допустила ошибку, позволив ей приблизиться настолько, что между нами оставались частицы миллиметров. боязнь предательства с ее стороны мучала меня и иногда душила, хватая не за лицо, а сразу за горло своими костлявыми длинными руками, грязными, обгоревшими от лжи и злобы.       я сильно изменилась, верно, но разве должна моя персона противоречить конституции? должна ли моя персона противоречить морали, касающейся любви и любовных похождений? нужно ли мне обращаться в атеизм, богохульство только из-за нежелания быть связанной с прошлым? может, мне стоит сохранить одну-единственную вещь, которой научили меня родители навсегда? может быть, мне стоит пренебречь нынешним удовольствием ради действительной ясности в будущем?       пелена забытья начала медленно спадать с глаз, растворившиеся видения и сны сегодняшнего дня стали проявляться. чьи-то контуры лица, написанные серой краской на черном холсте, насмехались надо мной. они то исчезали, то яркой вспышкой бормотали что-то снова. я не смогла толком разобрать их речи, ведь громогласные заявления слишком сильно били по ушам. говоривший напоминал обезумевшего, одержимого барабанщика, который нетерпеливо бьет и бьет по своим инструментам, а в конце их ломает, разрывает. — юзуха, и это все, ради чего ты нас покинула? ради чего ты отравила свою душу? — лишь этот отрывок речи я помню хорошо.       для моих глаз были представлены горы трупов, кровь, стекавшая по ним, бежавшая вниз, ужасающие своими пустыми глазницами, как окнами в заброшенном доме, черепа; наркотики, рассыпанные по пыльной тропе, осколки зеркал, смятые жестяные банки и изуродованные винные пробки. где-то далеко в лохмотьях хромала девушка, совсем не похожая на меня внешне, как это обычно случается во снах, но в ней узнала себя. разбитые колени, осунувшееся лицо, босые ноги… я ничем не отличалась от трупов, которые так презирала.       я была удивлена тем, что не запомнила этот отрывок и он явился мне в память лишь спустя некоторое время. это довольно жутко и могло бы послужить причиной внезапного пробуждения, но мои мысли были не о сне вовсе.       ко мне пришло раскаяние, и как бы я не пыталась его убить, погубить, утопить или сжечь, оно не могло не играть на расшатанных нервах, хрупких чувствах и их остатках. острая вина, раскаяние, совесть — они создали свою группу, собирались на свои репетиции у меня в голове, громко били по тем барабанам, тарелкам, пугали нечеловеческой громкостью. мое сердце забилось быстрее, поскольку ясность после пелены переменилась на тьму. я не понимала, засыпаю ли обратно или нет, но по ощущениям думалось, что да.       но нет же! нет же! на самом деле я просто теряла сознание. все физические чувства притупились, руки были неощутимы, неосязаемы, по ним с трудом скользила игла. дышать стало труднее, по лицу ползли слезы, из носа — нечто подобное…       неужели я умираю? неужели я умру так? неужели я умру прямо здесь? может быть, на небесах встречу иную судьбу, мне дадут возможность переродиться и потратить жизнь на другие, более хорошие дела? если это случится, то я даю себе предсмертную клятву, что ни за что не буду завидовать и убивать, что стану тем, кем от меня ожидают бытия… я обещаю… — тихо, тихо, юзуха, все в порядке. слышишь? я рядом с тобой, — я очнулась потому, что сенджю сидела рядом и потирала мои дрожащие руки, давала мне тёплой воды, умывала холодной. она ласково перебирала мои волосы, пыталась разбудить, помочь проснуться, — это всего лишь сон. что бы там ни было, ты здесь, в реальности и с тобой все хорошо. слышишь?       оставалось преодолеть лишь самую малость — распахнуть глаза… — сенджю?! — выбилось с моих уст глухим ударом, — что случилось?       кавараги жалостливо и сочувствуя улыбнулась, глядя мне в глаза: — тебе приснился кошмар, и ты плакала, задыхалась. что там было? расскажешь?       потупила взгляд, временно застыв, поскольку анализ приснившихся неприятных картинок был несомненно долог. насколько я понимала, этот сон был вызван совершенным мной опасным, отвратным поступком. маленькой, милой и совсем невинной мне, личности, спрятанной глубоко под слоями грубости и обмана, чудились мертвецы.       с одной стороны, я была очень рада вырваться из такового плена. он продолжался годы, делая себя резиновым, тянущимся до бесконечности, погружал меня в нескончаемое уныние. помню, что некогда хотела поистратиться к сочинительству, чтоб не унывать и чтоб вовсе не сойти с ума, но поняв, что за такие стихи, мне грозит большая расправа, я сожгла все, что у меня было. лишь эти строки остались в памяти моей навечно:

улыбка все сползает вниз, в своей памяти потерявшись, а я хочу услышать тот бриз, что увядал от убивавших. та вода походит на стекло, и рогоз, кажется, небрежен, время делами место обошло а песок там гладок и нежен. в одной лишь рубашке бегу, чтобы стать важным чем-то. надеюсь, что я всего избегу. ведь так хочу быть с кем-то.

      я думаю, что момент из последней строки наконец-то настал. теперь я с сенджю и могу рассказать ей совершенно все, что меня тревожит, однако теперь, когда рядом со мной есть добрый и понимающий человек, чувствую себя до жути неловко, так как в голове одна мысль — я использую ее. — сенджю, я… — запутавшись меж своих дум, не знала, что говорить и как именно, — я боюсь рассказывать тебе об этом. — да? ну же, юзуха! я вижу, что тебе хочется рассказать, но ты смущена. сделай вид, будто говоришь со стеной, а я просто послушаю, потом скажу что-нибудь.       я промолчала. — юзуха, не бойся. я пойму тебя в любом случае. ты переживаешь насчёт меня или насчёт своего преступления? я тебе ничего не сделаю, я с тобой заодно, я буду за тебя горой, что бы ты там не сделала. а убитые-то что? они навеки хранят молчание.       нет, мне все равно было неловко говорить. да, я смущена, да, я не знаю, какие слова лучше всего подобрать. я никогда не находилась в такой ситуации, не имею опыта. мне лишь страшно, я хочу обратно. думаю, что останься я с родителями и без кавараги, то ничего не изменилось бы. мы уже встретились, а я продолжаю быть несчастной и я чувствую, предугадываю и имею стопроцентную уверенность в том, что так все и будет дальше. что даже если с телами будет покончено, на мне продолжит висеть этот груз, каждую ночь они мне будут сниться, будут мучать, пока я сама не покончу с собой. — мои подчиненные уже разобрались с этим, — сказала она наконец. — что? — я не поверила, поэтому и переспросила, — это правда? — да. чистейшая правда. — и что они сделали?       мои глаза стали мыльными, сквозь них ничего не было видно. в уши мне воткнул некто пробки, резко захотелось спать. мне показалось, что это блаженство разливается по всему моему телу. — об этом я расскажу чуть позже. не желаешь пойти встать, умыться? вместе позавтракаем чем-нибудь, выпьем чаю, если хочешь.       я согласилась и с этого начался поистине новый день. осознание пришло не сразу, что совершенно естественно. мой уставший разум, не отдыхавший толком и ужасно замученный, медлительно переваривал доступности, проще было подкинуть намёк, который я истолкую неправильно.       моя персона уже сидела за столом и пыталась разгрызть засохшие корки хлеба в тарелке рядом, но тщетно. пока сенджю умывалась, я включила телевизор, висевший напротив и уставилась в него. шёл какой-то фильм, где мужчина, с отросшей бородой и волосами чуть ли не до плеч, выбирается из обломков, взбирается на стены, бежит среди полуразрушенных, полуразвалившихся темно-серых зданий, которые тянутся бесконечными рядами, высятся, светят своими пустыми, сломанными оконными рамами. небо такого же отвратительного цвета, утянуто облаками, везде лежат осколки, груды мусора заполоняют площадь, по которой он идёт. это был фильм про вторую мировую войну, и называется «пианист». впоследствии я не раз его пересматривала, поскольку этот отрывок меня поразил, тронул, вызвал размышления и слёзы, сожаление. каждый раз, пересматривая его, я плачу…       но не буду слишком долго о фильме, ведь он и без того невероятен. в самой отдаленной комнате послышался шум телефона и затем топот сенджю — очевидно, она решила поднять трубку. прошло буквально пару мгновений, как она вбежала в кухню с радостными криками: — юзуха! все готово! все точно сделано! представь, какая жизнь теперь будет у тебя!       я машинально подскочила, стала ее страстно обнимать, целовать в обе щеки и прыгать от большого счастья, так быстро привалившего мне. хотелось закричать, запищать, заверещать, но сила воли намного лучше, чем тупая эмоциональность. — что они сделали? — спросила я.       кавараги не услышала мой вопрос, схватила со стола пульт и переключила на новостной канал, сказав что-то наподобие: — сейчас-сейчас! новости! выпуск новостей. там будут показывать твой дом!       во мне что-то упало стеклянное глухим стуком, разбилось лишь спустя несколько секунд, нагрелось, убилось от передоза, грубо сдохло, сбросилось с высоты птичьего полёта. мысли завертелись, как лошади на карусели, роптали, выплевывали какие-то ругательства.       а вот и выпуск. дикторша с каменным, бесчувственным лицом быстро и бодро перечисляет все то, что меня никак не касалось и приступает к главному: — сегодня, около шести часов и двух минут утра, в районе с., был зафиксирован крупный пожар. пламя быстро разгорелось, частично перешло на соседние дома. свидетели вызывали помощь, огонь был потушен около шести часов и пятидесяти пяти минут утра. в погоревшем доме было обнаружено пять тел, идентифицировать и установить причину смерти невозможно. предположительно, в доме находились трое мужчин и двое женщин. других пострадавших нет, полиция же подозревает во всем опасную банду преступников, занимающихся поджогами и грабежами, поскольку почерк схож…       много… очень много слов. глаза мои округлились и вокруг них была черная пустота, похожая на зияющую дыру. взгляд был устремлён только на ее лицо, так и остававшееся спокойным, не выражающим ни капли соболезнования на деле. это была лгунья на всех экранах телевизоров в японии. она не знает, что это сделала я, она лжёт всему народу, приписывая это кому-то иному, она не знает и верит в версию полиции. она лжёт миллионам людей и не краснеет даже, а я лгу самой себе и не могу описать то, что испытываю каждый раз, когда содрогаюсь от тех жутких, но красивых воспоминаний. ужасных, но прекрасных. — о, боже, нет! сенджю! что будет со мной?.. что же со мной будет?.. — за любым умозаключением следует тревога, за любой тревогой следует паника, за любой паникой следует истерика. так можно продолжать до тех пор, пока не уткнёшься в конец света или пока не уверуешь в свою собственную смерть. — как это — что будет? жить будешь!       почему у нее получается выдавать такие простые ответы в самых сложных ситуациях? почему она так спокойна? неужели с ее точки зрения нет причин для беспокойства и переживаний? неужели она настолько уверена в себе, что не позволит себе и мысли об этом? я оторопела, замерла. — я же тебе сказала, что мы всем займёмся. мои люди делают тебе новые документы. ты подумаешь, что нелегально — нет же, все легально. дело в знакомых. тебе бояться нечего, повторяю ещё раз, — ее голос звучал угрожающе-ласково, мило, злобно, терпимо и с ноткой ненависти, отвращения по отношению ко мне. — и дальше я смогу жить так, как я захочу? — переспросила я. — и ты сможешь так, как захочешь, — слово в слово отвечала она.       ее могущество вновь поразило меня. за столь короткое время небольшая горстка людей разрослась до половины тысячи, а то и более, ведь их никто никогда не считал и не вёл официальный счёт. за какие-то три часа все те, кому она даже не отправляла писем или сообщений, успели скооперироваться, придумать план, услышав от неё только одно слово, и привести его в самое лучшее действие. это вправду удивительно, но, может быть, мое мнение слишком субъективно — я же человек, росший при очень религиозной политике воспитания, в закрытом от других доме. люди могут считать это чем угодно: отговоркой, причиной для восхищения или причиной для жалости. у акаши же все гениально придумано, идеально сыграно, нигде ведь и не придерёшься — все документы, регистрировавшие меня как юзуху шибу будут уничтожены, отныне такого человека и в помине не было, такого человека никогда не существовало. теперь я буду именовать себя кавараги…

***

— это твоя новая жизнь, юзуха. мы обратили на себя всю злость мира. мы шли на риски, очень большие риски. порой шанс на победу был так мал, что легче было покончить с собой, нежели что-то предпринимать. мы с тобой боролись не только с обществом, не понимающим и не уважающим нас, но и с самими собой. порой мы тоже не уважали себя, излишне переживали за то, что этого не стоит, совершали ошибки, слишком большое количество молчаливого самопожертвования, преступления в конце концов. да уж, прости ещё раз, что упоминаю, но так заведено у меня — все либо ничего. мы с тобой так долго терпели, что я считаю, мы этого заслуживаем с тобой.       в ту ночь сенджю была очень прекрасна, мила, очаровательна. ее красота словно послана и дарована ей всеми богами, ее душа не от мира сего. она возвышеннее нас, она имеет кучу различных преимуществ над нами, у нее, кажется, в ту ночь переменились морали и понятия в совсем иную сторону, приняли совершенно иной оборот. да, внешне она выглядела уж слишком просто — джинсы и простая футболка резко контрастировали с тем, в чем она осталась в моей памяти от того дня, когда мы наконец-то встретились спустя пять лет. ей до сих пор нравится упоминать о том, через что мы прошли, какой путь мы проделам и чем добивались того, чего так сильно хотели, но не могли получить все эти годы. ей нравится факт того, что нам пришлось несладко — для неё это служило убеждением того, что наш век будет долог и очень, очень приятен.       момент нашей встречи быстро ушёл в неосязаемое прошлое, оставив теперь за собою год. пройдём мы ещё испытаний, сложностей и трудностей, как не заметим уже прибавившихся пяти или десяти лет. все эти дни и месяцы мы делали те вещи, о которых мечтали, наверстывали пятилетнее упущенное время. — скажи мне, ты считаешь меня своей подругой? — да.       для меня она не может быть обыкновенной подругой, для меня она является всем светом, всем миром, маленьким центром вселенной. она та, кто видела меня разъебанной и едва ли не расколовшейся пополам, жутко уставшей, уродливой и некрасивой, молившей о помощи, пощаде, смерти. она видела мои слёзы, так беспомощно катившиеся по щекам всегда; мои страхи, парализующие абсолютно каждый раз; воспламенившийся в момент гнев, ненависть и любовь, жалость. она меня так чувственно целовала и любила, холила и лелеяла, ухаживала за мной, когда я была больна, не могла встать с постели, когда ноги мои были жесткими, деревянными и не держали тело. она видела меня любой и до сих пор не отреклась, как это сделал бы другой человек на ее месте, увидев такую капризную юзуху. она могла бы быть непостоянной, любить меня за внешность, за что-то ещё физическое, но вот дело в том, что она меня любила всю и более всего ценила мои чувства и личность. — а если бы я сказала тебе: «давай ты будешь моей девушкой?», то ты бы согласилась? — тоже да.       неважно, какой вопрос у сенджю будет и неважно, какая просьба у неё будет — я всегда постараюсь сделать все то, что в моих силах, чтобы оказать ей помощь. пожизненно я ей обязана и пожизненно я ее люблю. она мой путеводитель в мире мертвых, она тот самый маленький свет, падающий из щели на почти убитую и затоптанную землю и показывающий дорогу. она была тем, кто спас меня, когда судьба завела меня в угол и хотела запутать мои мысли, чтоб не открывала глаз, а вскоре уже собственноручно запытать. пытать, пока я сама не начну умолять о смерти.       возможно, я привлекла практически все зло мира, чтобы справиться с невзгодами и организовать нам встречу, но если уж говорить откровенно, то скорее я выбрала меньшее из зол, которое могло бы быть совершено мною…