злость мира.

      прошёл уже час с того, как мы покинули ресторан и мы оказались в не самой большой, но хорошей мебелью обустроенной квартире. в ней тускловато горел свет из-за перегоревших лампочек, что доставляло больше уюта душе, нежели дискомфорта глазам. глупые вопросы мешались с достаточно серьезными и больше я спрашивала о чём-то как: «где ты купила эти люстры?» или «почему бы не сменить лампочки?», чем о действительно полезных или, как должно было быть, интересующих меня вещах. ей, кажется, не доставляло труда отвечать, даже наоборот, было приятно, что я увлекаюсь некими мелочами и не сторонюсь всего подряд. — проходи в гостиную, устраивайся поудобнее, а я пока поищу хорошее полотенце для тебя и одежду, — сказала она, указав на диван. — спасибо, одежды мне твоей не нужно, я свою тащу в сумке, — ответила я. — что ж, тогда снимай маску хотя бы. нужно увидеть лицо.       один-другой миг и она уже могла видеть мой острым концом оканчивающийся нос, маленький подбородок и тонкие губы, так неумело размалеванные постепенно засыхающей помадой.       сенджю наклонилась к столику у дивана, и вытащила из упаковки пару влажные салфеток, отдав их мне, сказала: — сотри помаду.       я не очень понимала, к чему все идёт, но немного постаравшись, стёрла все, что смогла. рот едва заметно покраснел, но это лишь в полутьме. показательно отбросив при ней салфетку, я придвинулась к подлокотнику, показывая, что она может сесть рядом, но не имела особых надежд остаться наедине и в достаточно приятной атмосфере для последующих моих действий, ведь ей хотелось заняться иными делами. сенджю же нерешительно подошла поближе, вышагивала медленно, что, как мне показалось, не в ее репертуаре и села слева от меня. каждый ее вздох, каждый стук ее сердца отчётливо слышался, пока она, то ли робея и набираясь смелости, то ли кипя от злости, подбирала нужные слова. — юзуха, — ее голос непроизвольно дрогнул, выдох был слишком шумным, — мы так долго друг друга искали…       ее глаза засияли редкостной грустью, опали на некую точку внизу. кажется, дрожал не только ее голос, но и все тело, чем она заражала и мою персону. мурашки испуга пробежались по моей спине и плечам, защекотав и поубивав доселе сосредоточенные и собранные мысли. я все старалась не подавать виду, если случались минутки волнения, но в этот раз оно взяло верх надо мной.       я засмотрелась на сенджю. она была неотразима в этом костюме, ее волосы продолжали блестеть; маленькие родинки, редко мелькавшие на ее личике, вызывали сущее умиление. после того, как она пыталась завязать другой разговор, очевидно, стараясь протолкнуть совершенно другую тему, скорее, более личную, между нами повисла одурманивающая кислота интимности. пускай мы и молчали, робели, предавались вниманию нездорового рассудка, мы обе испытывали наслаждение от всего этого, от взаимного любования, очарования друг другом.       кажется, неловкость и смущение перерастали очень личностную обстановку, обрастали искушенными взглядами, таковыми же намеками глазами и их сиянием. пролетела над нашими головами ужасающая бесконечность, распростерла свою мглу, но мы не поддались, а остались вместе, защитились от дурного влияния, чем стали друг на друга падки… — я думаю, что даже если мы подруги, мы заслуживаем этого… — в ее голосе уже не было робости или непредсказуемой злобы. от него веяло тёплом телесной любви и желания страсти.       не знаю когда, но в какой-то момент акаши сенджю поднесла свои губы к моим. они плотно прилегли друг к другу сначала, но наши души возжелали большего, чем просто страсти — мы возжелали счастья от неё. кончиком языка она провела отрывистую линию по моим губам, вкусила остатки помады, приостановилась и посмотрела мне в глаза. наверное, она мысленно спросила у меня: «где ты раньше была? почему ты меня не спасла? где ты была, когда я так сильно нуждалась в тебе?», но увы, я не знаю ответов на эти вопросы. это мгновение показалось той самой вечностью и единственной целью было не сойти с ума. сенджю целовала мои уста, сначала лишь обнимая меня, но затем она опёрлась на мои плечи, — где за несколько минут до этого хаотично бегали и щекотали импульсы, — смогла уложить меня. ласково гладила мой затылок, положила мою голову на подлокотник, все стараясь не обрывать такой чувственный сеанс маленьких поцелуев. она встала на колени, нависнув надо мной, перекрыла своей левой рукой доступ к чему-либо ещё, помимо нас и этого дивана, а второй ощупывала мою ногу, переходя ко внутренней стороне. — я хочу заставить тебя обезуметь, — словно прочтя мои мысли выше, внезапно сказала она, чуть отстранившись.       мимолетный поток обожания проник в меня, разложил все мои страхи в могилы, закопал их где-то глубоко под землей, помог мне забыться, но стоило произнести хоть слово, как я вернулась в пункт отправления, откуда не сделала ни шагу. совершив паломничество в душу сенджю, бесцеремонно ворвавшись в неё и открыв ларец с ее самым лучшим, что она приберегла для меня, я сразу же обратилась в вероломство. — слушай, сенджю, — она вот-вот хотела вновь приблизиться, продолжить эти прелюдии, но я успела перехватить очередь слова, — я хотела тебе рассказать то, что не требует абсолютно никаких отлагательств. если ты мне откажешь или позволишь отложить это дело, то скорее, нас не будет ожидать никакое воссоединение. — что ты имеешь в виду? — если я прямо сейчас не выложу тебе о том, что я совершила, то мы будем довольствоваться малым, что вскоре уйдёт, понимаешь? ай, ладно. я вижу, что тебе невдомек. лучше дай историю начать. — хорошо, только давай сядем.       она скинула с себя пиджак, поскольку ей стало до боли жарко и стала слушать, иногда поддакивая и посылая кивки в качестве ответов на мои риторические и уточняющие вопросы. кажется, она помнила все, что нужно было и нисколечко не придумала новых фактов обо мне — всё-таки это большое последствие скуки, оставляющее неизгладимое впечатление о человеке. думается, что ты узнал о нем нечто новое, хотя это лишь твоя фантазия, которую ты был вынужден выдумать, чтобы не вариться в собственной трагедии прошлого и хоть чем-то заглушить боль. это сродни рационализации, которую я так не люблю и воображаемому другу.       меня тянуло на дикие философские высказывания той ночью, прямо так же, как и сейчас. видно, что все пережитое за один день никак не умещалось в таком условном промежутке времени. мои биологические часы окончательно сбились, заставив меня представить, что с убийства прошло уже несколько месяцев, что меня вот-вот поймают, что полиция сидит у меня на хвосте и готова задушить, но за неимением прямых улик не может этого сделать. но ведь законники не дремлют! они все ищут и ищут новые доказательства, думают, как отмести оправдания моего будущего адвоката… страх, пока я пересказывала происшедшее детализованно, снова окутал меня своим тяжелым одеялом. я думала, что тону в нем, что оно поглощает меня, тянет за ноги своими липкими руками вниз, к себе в глотку.       когда я покончила с монологом, я хотела сразу же увидеть от девушки реакцию, однако она с минуту размышляла о чём-то, молчала. это внушило в меня ещё большую панику — а если она передаст это в полицию? или ещё хуже отречётся от меня? хотя постойте, сидеть хуже! или одиночество? — ладно, — она хмыкнула, — я найму определённых людей и они с этим помогут. только пойми, что это не должно быть бесплатным, а наш бюджет урезан.       я была очень удивлена тем, насколько она переменилась, стала более жёсткой, вернулась в свою отстраненную от мира форму. ее глаза покинуло прежнее сияние. почему она не желает мне помочь? я ведь обязательно верну ей деньги в будущем, никуда не убегу и уж точно не совершу суицид. да и вообще, почему все так сильно зациклено именно на них? почему они ей важнее меня? неужели такемичи был прав и она правда поменялась? — умоляю! помоги мне, сенджю! — меня моментально накрыли слёзы, побудили истерику проснуться. панически быстро соображая, я схватила свой рюкзак и вытряхнула из него все, что только могла. оттуда сыпались булочки, одежда, крошки, но самое главное, что там были деньги: — смотри! смотри сколько у меня есть! бери их! бери все деньги, но только помоги мне! я не хочу, — слышишь? — не хочу за решётку! я лишь хочу, чтобы ты мне помогла!       она проигнорировала мои крики и слёзы, а лишь взяла в руки смятые купюры и все в таком же духе спросила: — ну и сколько тут? — четыреста девяносто три доллара. и ещё пара тысяч йен.       она промолчала и только хмыкнула, фыркнула. я успокоилась, заметив некую удовлетворенность в ее лице, но все равно выжидала никак не наступающих новых слов, чтоб что-то сказать или уточнить. — отлично, этого достаточно. — скажи мне, сенджю, мне будет где жить? — не знаю.       что за «не знаю», сенджю? что ты имеешь в виду? почему ты не можешь сказать мне что-либо прямо, неужели тебе так сложно ранить меня? ты уехала, не оставив ничего после себя и как я могу тебе доверять? а если ты меня вновь оставишь на произвол судьбы? почему именно ты делаешь вид, будто я должна тебя предать, хотя фактически это мне стоит бояться? — сенджю! — взмолилась я, — скажи, плжалуйста! хоть что-то! я сделаю все, что угодно ради тебя, только подыщи мне хорошее место для житья!       за долю секунды я очутилась на полу, нашла себя стоящей на коленях и чуть ли не плачущей на чужих, на коленях сенджю. она поправила мои растрепанные и измученные вечным собиранием волосы, заведя одну маленькую прядь за ухо и не отводя глаз от моих губ. — ничего, милая, — резкая переменчивость в настроении больно ударяла током каждый раз от своей непредсказуемости, ядом начинённой креативности, — нам помогут. это будет наше перерождение, мы перерастем все невзгоды и печали и будем вместе жить. — спасибо! спасибо тебе большое, сенджю. если бы не ты… — так, пожалуй, хватит! — скомандовала она, — не нужно приторных благодарностей. терпеть не могу это. — прости, — неловко извинилась я. — лучше давай подумаем над тем, как мы сформулируем заказ. нужно, чтобы ты была по официальным документам жива, верно? — ну… не знаю. в этом вопросе я лучше полностью доверюсь тебе, нежели попытаюсь предложить свой исход и вариант развития событий.       я уже сидела на диване, а сама сенджю встала, подошла к окну, открыв форточку и подняв жалюзи. она заняла место на подоконнике, уютно там обустроившись и попросила: — завтра утром я этим займусь, а пока подай пачку сигарет. они там, в прихожей.       я послушалась и отдала их ей. вскоре комнатка наполнилась табачным дымом, который не собирался уходить. мне это было в новинку, но деваться ведь некуда. я сидела на том же месте, склонив голову низко-низко, уставилась в пол, разглядывала узоры на ковре, создавая свои интерпретации скрытых смыслов. — подскажи время, — не поворачивая головы и очень задумчиво спросила она. — три часа и пятнадцать минут, — ответила я. — что ж, это не очень хорошо. не можешь дать мне мой мобильник? необходимо позвонить кое-кому, чтобы он занялся моим распоряжением.       я решила поинтересоваться: — это тот твой друг, который должен был прийти в ресторан? — да, это он. ну же, передай мне телефон.       моя персона выполнила ее просьбу, а она через пару минут уже вовсю обговаривала все условия и все прочее. мне было неловко сидеть и ждать момента, когда она освободится, но и не хотелось вставать и уходить. разбросанные мной в порыве плача вещи собрала обратно в сумку, голодна не была и поэтому выпечку положила туда же. на журнальном столике ближе к выходу все стоял мой нетронутый кофе, уже, вероятно, остывший и невкусный. я потянулась к нему и решила сделать глоток, но тотчас же меня передернуло, затошнило — вкус и запах был как у старой ржавой металлической ручки калитки или ворот. мое лицо преобразилось уродливой, сморщенной обидой, досадой.       послышался смех сенджю: — что, не понравилось? — он остыл и стал невкусным! — дай-ка я попробую…       я поднесла к ней стакан, она взяла его в свои руки и быстро отпила: — ничего подобного! он вкусный, видимо, тебе просто не нравится кофе.       я засмущалась и ничего не ответила. сенджю решила испить напиток до конца, и после сойдя с подоконника, сказала вот что: — не расстраивайся, юзуха. у нас уже есть понятный план действий. тебе волноваться не о чем.

***

      дневная и предвечерняя жара скатились в ночную прохладу. сенджю прекратила курить, открыла окна других комнат дабы проветрить, увидев, что я сильно побледнела, всё-таки выдала мне пару полотенец и отправила в ванную, сказав мне принять душ. — не против, если ты будешь спать на моей кровати вместе со мной? — нисколько не стесняясь, спросила она. — да нет, — соответственно отвечала я, стоя в дверном проеме ванной, — это меня вообще не смутит. — тогда все в порядке. я пропущу душ, спать пойду. ты, если что, заходи, включай свет, даже если я сплю. — точно? — конечно. последние пару месяцев я сплю как убитая, ничего не вижу и не слышу. а ты?       я расхохоталась: — я полная противоположность. от любого шороха проснусь!       она тоже залилась лучезарным смехом: — ладно уж, беги! уже очень поздно, почти четыре утра.       она развернулась и растворилась в других комнатах. я же, заперевшись, в душе, наверное, проплескалась около получаса благодаря своим мыслям, тяготившим голову. предвкушение новых дней, которые вот-вот должны были начаться и осознание, что я связываю себя с еще более плохими авантюрами, с преступным миром, убивали манящую сонливость и приятную усталость, пробуждая былую панику с тревогой, охватывавшие меня целиком и полностью. они как никогда обволакивают воздух, создавая душную, влажную оболочку изнутри, облепляют меня, мои руки, ноги и тело, мою душу, норовят ее распотрошить и детально изучить. наверное, духота бани утомила меня сильнее, чем эти отвратительные чувства или даже наоборот, усилили их эффект на мое состояние. казалось, что недавно я брала в руки таблетки, шприцы, наполненные препаратами и белые порошки, похожие на нечто из кухни или из прачечной, я погрязала в них, утопала, а теперь испытываю муки совести и хочу восстановить пароль от своей прошлой, нормальной жизни. физическая боль, казалось, присутствовала. она, казалось, разрывала меня на части снаружи.       было уже далеко за четыре часа утра, когда я, переодевшись, вошла в спальню. щелкнуть переключателем нужды не было — небо само светлело, бледнело, добавляло в свою темень белила. цикады и сверчки продолжали гудеть, окна не были задёрнуты шторами, чтобы во время рассвета защитить глаза от яркого солнца. форточки распахнуты, но ветра не было. звезды все ещё отчётливо виднелись на светло-синем небосклоне, лунный свет обрамлял очертания лица сенджю — она уже спала, подмяв под себя кучи лёгких одеял и мягких подушек. мне не оставалось ничего, как поступить также — погрузиться в сладострастное секретное желание моей слишком возбужденной усталости.