Последний или подражание Маяковскому

Дым табачный воздух выел.

знаешь, наверное, если бы я курила, то уже задохнулась бы в этой комнате. бездыханным телом лежала бы вдали от тебя и не появилась бы на пороге с первым днём осени. однако в тот единственный раз в четырнадцать мне не понравилось, а для тебя сигареты — это нечто невкусное, что пахнет вновь перегоревшим пеплом. насколько бы ни была иронична эта фраза и сколько бы логических ошибок ты бы там ни нашла. это авторское, честно. а ещё, ты кофе ненавидишь… ‘если хотите от меня избавится, откройте при мне кофе. или принесите пиво’ тоже жжёным пахнет, помню. хотя мой латте не противен не был до сих пор не могу объяснить как это… знаешь, иногда не могу выучить очередной термин, но твою фразу запомню. так надолго, насколько нельзя запоминать… к чему это я? Маяковского ты знаешь лучше, чем я, я уверена. но всё же. скажу как дядя в желтой рубахе…

Кроме любви твоей,

мне

нету солнца

я не футурист, у меня и стихи юные, с восемнадцатого года и без рифмы, я их не вспомню. я даже не поэт, мам… прости, по привычке. внутреннее ‘я’ кричит о том, что у меня две мамы. одна воспитывала дома, вторая в маленьком светлом кабинете. мне кажется, оно право. сколько лет прошло, но я никогда не отвечу на вопрос, кто из вас знает меня больше. каждая знает разное и я уже потерялась где я…

а мне

ни один не радостен звон,

кроме звона твоего любимого имени

тут как у Арбериной смех на повторе и в самый дальний, защищеный уголок души. с тобой интересно даже молчать, что бывает редко. сидеть в нашем кабинете, который твой. в очередной раз про себя смеяться, вспоминая, как вначале года портреты на стене расставляли в другом порядке, ведь «Пушкин-наше всё» и он должен стоять первым, как возмущались, что Маяковский есть среди портретов, а Есенина нет, как просили поменять Белинского на рязанского мальчика, что волосы взял у ржи, первый же критик! как шутили аморальные шутки, из серии «Цветаева не висит», только после понимая смысл сказанного. как ты просила только не упасть с парт. вспоминать, как после ремонта убрали шкафы. высокие, до потолка. там было много книг, мне иногда казалось, что в библиотеке меньше. там где-то были мои краски и плакаты, нарисованные за три года. помню, с каким сожалением ты отвечала на мой вопрос,  пропали ли они вместе со шкафами.

думаю, да

сидеть в твоём кабинете, потому что за шесть лет дом здесь. потому что за десять ничего роднее в этом здании не появилось. тебя интересно слушать, с тобой интересно говорить. спасибо, что теперь не надо прятаться под лестницей и что пускаешь к себе после рабочего дня.

И в пролет не брошусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над виском нажать.

Надо мною,

кроме твоего взгляда,

не властно лезвие ни одного ножа.

если в мире за многотысячелетнюю историю только семь чудес света, то твои глаза станут восьмым. помнишь, нам мелким ты читала стих про слово? так вот, ты можешь взглядом убить, можешь взглядом спасти, можешь в Рязань за собой увести. почему в темных залах ты ищешь мои глаза? этот последний. последний, когда я тебя буду видеть каждый день, тихо шутить. когда могу слушать подколы твои беззлобные… где что-то о столбах и чужих вагонах, о той тройке по математике, которая никак не изменяется на другие числа, о том, что ненавидела твои предметы в пятом и о том, что больше не обнимаю. когда могу жить так, как привыкла в этом мире. ты, театр, ты, олимпиада, ты, поездка, ты, актовый зал… и так ещё раз двадцать. он выжмет из меня все соки, вероятно, уже через год от прежней меня ничего не останется. но я хочу запомнить его последним, лучшим. сегодня даже не исправлю на крайний. и я хочу, чтобы он был с тобой. с тихими словами поддержки, с ‘девочки, давайте в музей…’ или в лес, с переписками, с огромным количеством сочинений и большим количеством снятых баллов за логику. — если все эти тетради сдать на макулатуру, то мы победим в следующем году, — сказала я последнего мая. а если все мои рассказы о тебе поместить на листы альбомного формата, то грузовику не хватит сил это всё увести. я знаю, что вернусь. иначе так усердно б не учила русский и не разбирала лирику до трёх ночи. знаю, девочка в шестнадцатом году никогда бы не поверила… я знаю, что вернусь, но это будет не о том. мне осенью восемнадцать и треть жизни с тобой. когда я вернусь, никто не вспомнит про переписанные вновь и вновь примеры с логарифмами, про неудобное слово в диктанте на шестом, про балл, которого не хватило на экзамене до пятерки, про то, как на олимпиадах другая нас чуть не потеряла, про английский, по которому уровень остаться на уровне ‘хау ду ю ду’ и песни про маленькую звёздочку, про то, что я не люблю чай и когда-то не любила школу. никто, кроме тебя. даже если я буду совсем другой, не забывай меня эту. я не исчезну, просто вырасту. и не спрашивай, что будет, если не вернусь. я не смогу иначе. пурга, промозглый парк, ушли неизвестно куда. впереди лишь огромные железные одуванчики,  памятник, церковь и лес. одуванчики однозначно портят картину, но за снегопадом их почти не видно. мы дойдём до леса. ты там прочитаешь Блока. мы выйдем и окажемся на том же месте. будем проклинать карты, масштабирование, метель. пройдём по мосту несколько раз… счастье не за горами? верно, ведь оно за горами, лесами и павильонами. стоять возле закрытого здания и искать, где у него ротонда и круговые лестницы весело, но не в минус. ‘напишешь про этот день’ напишу. не сегодня. сегодня лишь вспомню. а ты… помнишь?

Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг.

как всегда жду конца августа. твою теплую улыбку и яркий смех. через год это все изменится. не хочу.