Вместе

До полицейского участка мы добираемся в полном молчании, которое болезненной тяжестью висит в салоне. Разговаривать не о чем. Майору позвонили и доложили о происходящем, когда он еще на складе был. Это стало понятно, едва мы с Олегом увидели его, выходящего к нам. Такое выражение лица вопросов не оставляет. За руль сел Волков, и джип на предельно допустимой скорости понесся по указанному Птицей адресу. Там уже и без нас толпа собралась. Полицейские пытались отогнать от здания кондитерской фабрики, принадлежащей все тем же Гречкиным, зевак и желающих лично разобраться с ублюдком. Гром вернулся к нам мрачнее, чем до этого. Полиция успела, Гречкина увезли на «Скорой», фабрику почти потушили, ведь горел только один цех. Майор оказался перед выбором и выбрал своего напарника, поэтому мы покинули место преступления и повезли Коваля в участок, куда вскоре прибудет и Федор Иванович. Дальше они уже разберутся сами. — Так все-таки не Разумовский, — тихо-тихо говорит Цветков. Я закрываю глаза и оставляю его фразу без комментариев, как и все присутствующие. Уже на парковке возле участка Гром просит оставить нас в салоне вдвоем. Волков емко, но красочно сообщает, куда майор может засунуть свои требования. Я заверяю Олега, что все нормально. Некоторое время после того, как двери захлопываются, Игорь молчит, а затем очень нелитературным языком интересуется, какого, собственно говоря, хрена происходит? — Ты видел запись новостей, — отвечаю я, подтянув ноги на сиденье. — Это не он. — Только идиот может поверить, что это не он, Ася! — взрывается майор. Краем глаза вижу, как Олег недвусмысленно становится возле моей дверцы. — Только идиот мог поверить, что неловкий, скромный и добрый Сережа и Чумной Доктор — одна и та же личность! — огрызаюсь я. — Твой скромный Сережа чуть меня не поджарил! — Не он это был! В салоне снова повисает тишина, но на сей раз не такая удушливая, просто сердитая. — Откуда я мог знать, что он псих? — бормочет Гром, выдохнув. — Он не псих, у него просто диссоциативное расстройство. — Психическое. — Иди в задницу, Игорь. — Взаимно, Ася. И опять молчание. Открываю панель между креслами и достаю две бутылки воды. Назад кидаю ту, что еще не открывали. — Спасибо, — говорит Гром. — Пожалуйста, — отзываюсь, разглядывая пластиковую емкость у себя в руках. — Слушай, я понимаю, что не в праве обвинять тебя, и не обвиняю. Просто остро реагирую. Потому что стоит мне представить, что Сережа провел столько времени в психушке, мой Сережа в лапах этого… Мне хочется голыми руками придушить всех причастных. — Догадался уже, — произносит майор. — Ася, все было бы с ним иначе, если бы он попал к нормальному врачу. — Но он не попал, Игорь. Его пытали вместо того, чтобы лечить. Не Сережа убивал людей, он такого не заслужил. И Птица, второй, тоже не заслужил этого, никто не заслуживает такого. — Рубинштейн в тюрьме, там он и сгниет, — говорит Гром. — Лучше ответь, что было сегодня? Катастрофа. Крушение надежд. Вереница ошибок. — Не знаю, — шепчу я, кинув бутылку обратно. — Не знаю, Игорь. Сережу ты видел на конференции, все видели. — Только из моего уважения к тебе, Ася, предупреждаю: сюда, скорее всего, приедут с этим разбираться соответствующие люди из Москвы. Пусть. Доказательства невиновности есть. Состряпаем еще, если понадобится. Я зажмуриваюсь и обнимаю свои колени. Просто поверить не могу. Преспокойно рассуждаю об этом. Да мне самой-то в тюрьме теперь самое место, это я ведь поверила, что Птица не возьмется за старое, будет преспокойно ловить шпану, городскую и не очень. Впрочем, он же его не убил. Просто покалечил и оставил в смертельной опасности. Всего-то. Нет, а как Гречкин поступал с людьми, с детьми? Он что, не заслужил того, что Чумной Доктор с ним сделал? Еще как заслужил. Кажется, что с ума схожу теперь уже я. Меня просто на части рвет от противоречий. Не нам решать, чего он заслуживает, для этого есть полиция и суд. Вот только они же решили, что Гречкин невиновен, ведь деньги-то не в крови. — Ася, — зовет Игорь, похлопав меня по плечу. — Все это закончится для тебя очень плохо. — Ты себе даже не представляешь, насколько прав, — тихо говорю я. — Беги от него. Я помогу тебе, он не… — Я не оставлю его, Игорь. Никогда не отступлюсь, пойду за ним до конца. Это не просто влюбленность и гормоны, это нечто гораздо большее. Гром снова хлопает меня по плечу и молча выходит из машины. Схватив Коваля за шкирку, тащит его в сторону участка, а за ними понуро бредет Цветков. Волков возвращается за руль. — Поехали домой, — прошу, взявшись за ремень безопасности. В башне нас ждет пантомима. Точнее, ждет она Олега, ведь я вижу обоих. Когда мы входим в офис, Птица с Сережей как раз находятся на очень громкой стадии выяснения, кто козел. У меня есть скромное мнение по этому поводу, но делиться им не спешу. Поцеловав притихшего Разумовского, сажусь на диван, откуда и наблюдаю второй акт, ведь к ссоре присоединяется Олег, требуя явить его взору долбанную ворону вот прямо сейчас. Сережа огрызается, и все по новому кругу. — Ты давно это планировал, так ведь? — спрашиваю, глядя на довольного собой Птицу. Он поворачивается и подходит ко мне, призрачной рукой проводит по волосам. — Ты еще не можешь становиться материальным так надолго. Значит, готовился заранее. — Ты как всегда права, душа моя, — шепчет он, наклоняясь. Встречаюсь взглядом с желтыми глазами. — Зачем, Птиц? — Я не собирался ждать, пока эта тварь возьмется за вас, — доверительно сообщает он. — Я решил твою проблему, и никто не подумает теперь на Сергея Разумовского. Все вышло идеально. И правда. Он ведь не обещал ничего. — Твой псих хотя бы примерно представляет, чего ей это все стоит?! — яростно выкрикивает Олег, ткнув в меня пальцем. Покачав головой, встаю и иду в сторону двери в жилую часть. Птица хватается за печать, посылая по моему телу волну дрожи. — Я сделал именно то, что ты хотела, — раздраженно говорит он. — Теперь Гречкин не выйдет сухим из воды. Чем ты недовольна? — Я не недовольна, Птица. — Отвернувшись продолжаю путь. — Только разочарована. Можете еще поругаться, ребят, а я спать. Устала. И даже не проверяю, можно ли хлопнуть этой дверью. Мне сейчас не хочется ни ругаться, ни доказывать что-то, ни рыдать в уголке. Я захожу в спальню, а потом и в ванную, снимаю одежду и кидаю ее в корзину. Встав под прохладный душ, думаю о том, что завтра на меня будет долго и качественно кричать сестра. Полина уже несколько дней гостит у родителей в пригороде, но завтра точно вернется в Питер. Можно даже не сомневаться. Ай, да какая разница. Ничего нового я не услышу. Сама все знаю. Уже надев пижаму, смотрюсь в зеркало и решаю, что можно сделать с этим унылым видом. Пожалуй, выспаться, избавиться от дьявольской печати и не таскаться по заброшенным складам и подпольным барам. Да уж. Я беру с полки упаковку с патчами для глаз и начинаю готовить для них кожу, потому что все вышеперечисленное пока недоступно. Надеюсь, показания Коваля помогут Дубину, тогда можно завязать с ползанием по заброшкам. И уехать в отпуск. — Черт, — шепчу я, случайно испортив уже второй патч. В дверь тихонько стучат, и после моего разрешения Сережа заходит с таким видом, будто ожидает здесь увидеть тотальный разгром. Облегчение на его лице от того, что я ничего не разнесла со злости, слишком явное, даже обидно немного. Отвернувшись от него, снова берусь за баночку, дабы продолжить мучения ни в чем неповинного косметического продукта. То ли пальцы у меня дрожат от мыслей о том, как сегодняшний день повлияет на нашу дальнейшую судьбу, то ли от усталости и нервов от недавней нехватки воздуха. Не важно, мне никак не удается нормально взяться за крошечную лопаточку. Почему их делают такими маленькими?! — Давай, — говорит Сережа, встав сзади, и забирает из моих рук баночку. Я разворачиваюсь и поднимаю голову. У Разумовского справляться с тремором получается гораздо лучше, видимо, многолетний опыт играет роль. Прикрыв глаза, позволяю себе насладиться мягкими и аккуратными прикосновениями, даже забываю его проинструктировать. Все внутри откликается на него, затапливая успокаивающим теплом, а я с радостью тону в нем. Рядом с Сережей хорошо и правильно в такие моменты. Тем более восхитительной кажется страсть, которая может разгореться в любое мгновение, стоит ей только позволить. — Откуда ты знаешь, как ими пользоваться? — спрашиваю я, когда он бережно прижимает второй патч к коже. — Видел, как ты это делаешь, — говорит он, улыбнувшись. — Запомнил на всякий случай. — Ты чудо, знаешь? Давай тебе тоже их нацепим? — Если хочешь, — соглашается Разумовский, с подозрением поглядывая на ярко-розовую баночку. — Тогда сначала надо подготовить кожу, — с важным видом сообщаю про неучтенный им подводный камень. Сережа обреченно вздыхает и даже разрешает с помощью ободка убрать назад волосы, но в отместку без спросу усаживает меня на тумбу возле раковины. Чтобы компенсировать разницу в росте, конечно, а не для того, чтобы вот так бессовестно прижиматься, мешая мне наводить красоту на его лице. Я целую его в кончик носа вместо губ, когда он в очередной раз пытается поймать мои, и заявляю: — Тебе надо чаще убирать волосы вот так. Выглядишь обалденно. — Нет уж, — морщится Сережа. — У меня потом они во все стороны торчат. — На это я бы тоже посмотрела, — деловито сообщаю, осторожно прижимая края патча к его коже. — И снова нет, — бормочет он. — Я слишком боюсь тебя потерять. — Стой смирно. Ага, вот так. И-и-и… Все. Через пятнадцать минут надо снять. — Тогда еще целых пятнадцать минут я не буду снимать тебя отсюда, — заявляет Сережа, неловко поправляя повязку на волосах. — Я могу и сама слезть. — Не можешь, — заявляет он и обнимает меня так тесно, как только возможно. Пристроив подбородок на плече, счастливо вздыхает и шепчет: — Люблю тебя. Насчет Птицы… — Не хочу сейчас о нем, — бормочу я. — Вообще не хочешь или именно сейчас? — настороженно уточняет Разумовский. — Второе. — Это я виноват, — сокрушенно выдает Сережа. — Нужно было лучше его контролировать. — Счастье мое, если он достаточно самостоятелен, чтобы бегать вершить правосудие, то и за себя отвечать должен сам. Поговорим завтра, ладно? Ты ведь тоже наверняка устал и переволновался из-за всего этого. — Немного. Я просто не хочу, чтобы между нами было какое-то недопонимание из-за того, что случилось сегодня. — Между нами все замечательно, родной. Наорать на нашего третьего я смогу и завтра. А сейчас пойдем спать, ладно? — Давай, — соглашается Сережа и отстраняется. — Только сними с меня эти штуки, пожалуйста. — Как скажешь, любовь моя, — воркую я, нашаривая позади себя оставленный на тумбе мобильник. Никогда еще так быстро не нажимала на кнопку съемки.

***

Высунув кончик языка, я плавно вожу стилусом по экрану планшета и периодически искоса наблюдаю за Сережей. Он разговаривает по телефону, беспокойно расхаживая по офису, и яростно жестикулирует, напрочь забыв о том, что собеседник его не видит. Из того, что я уловила в его быстрой и раздраженной речи, можно сделать вывод, что речь идет о каких-то инвесторах. Сережа на взводе последнее время, поэтому я каждую минуту жду, когда нервы рванут. Отложив стилус, мрачно смотрю на Птицу, что с беззаботным видом развалился на диване в метре от меня. Не хватало только, чтобы из-за его действий у Сережи начались проблемы с работой, он ведь и так весь издергался. Пернатый отвечает на мой взгляд приподнятой бровью. Я отворачиваюсь и пристраиваю планшет на журнальный столик. Мы не говорили о том, что случилось, последние три дня. Попробовали утром, сразу после происшествия, но все пошло прахом. Птица считает, что мы неблагодарные дураки, особенно я, а он все сделал верно и не видит ничего глобального в своем поступке. И разочарование я могу засунуть куда подальше, его оно не колышет. У меня, понятное дело, несколько иное мнение на этот счет, но я уже просто не знаю, как вдолбить ему, что не так. Ведь Птица Гречкина не убил? Не убил. Сережу не подставил? Не подставил. Доказательства народу дал? Дал. Место на нарах козлу обеспечил? Обеспечил. Что ж нам, заразам, еще надо? Ну прошелся он по грани, ну обнародовал данные, ну показал жуткие видео всем и каждому, ну бросил раненого человека в горящем помещении. Что такого-то? Правосудие свершилось, расходимся. Сережа ругается и швыряет телефон куда-то в сторону автоматов. Подбегает к Птице и злым голосом сообщает, что к ним возвращаются инвесторы. Тут подвисаю даже я и робко спрашиваю, в чем проблема. А проблему Разумовский видит в том, что эти инвесторы отказались от компании, когда его посадили, а теперь приползли назад. После эфира, где Сережу показали одновременно с Чумным Доктором. Птица ухмыляется. Предчувствуя нервный срыв, кидаю стилус на стол и встаю. — Стоп, стоп, — мягко говорю я, поймав беспокойные руки. — Тише, родной. Выдохни. Давай сядем, хорошо? — Ася, это просто!.. Сережа замолкает, не желая, видимо, произносить в моем присутствии подобные слова. Киваю и подвожу его ближе к дивану и подальше от довольного Птицы. Разумовский послушно садится вместе со мной и даже пытается дышать ровно, но стоит мне начать говорить, что ничего плохого в возвращении неверных инвесторов нет, как он тут же снова взрывается, заявляя, что это лишь вершина айсберга. Ведь из-за того, что сделал Птица, все может повториться, в Питер опять едут специальные люди из Москвы, в сети говорят только о Чумном Докторе, опять куча постов и роликов, та же Пчелкина снова активизировалась и вещает про теорию заговора, а Гром теперь будет дежурить у башни ежесекундно. И ко всему прочему теперь угроза висит и надо мной. Улучив момент, я крадусь к автомату с газировкой, чтобы взять оттуда банку, а потом хватаю плед, валяющийся рядом с Птицей, которому больше не весело. Он смотрит на Сережу, поджав губы, и периодически вроде бы даже дергается, чтобы встать. Не обращая на него внимания, подхожу к Разумовскому, сую ему в руку банку, а потом накрываю пледом с головой, имитирую капюшон. Скинув тапочки, забираюсь к нему. — Солнышко, — тихо говорю я, накрыв руками судорожно сжавшиеся на банке пальцы. — Давай подышим вместе, хорошо? Чуть-чуть. Готов? Вдох. Выдох. Не торопись, ладно? Дай себе время. Я здесь, с тобой, и мы обязательно со всем справимся. Но сейчас просто будем глубоко дышать вместе, договорились? Сережа мелко кивает и послушно пытается подстроить дыхание под мои слова, а я глажу дрожащие пальцы, сжимающие прохладную банку. — Послушай меня сейчас очень внимательно, — тихо прошу, осторожно открывая газировку. — Мы справимся. Почти никто больше не думает, что ты Чумной Доктор. Пусть приезжают эти люди из Москвы, у нас есть доказательства и свидетели, отправим их искать черную кошку в темной комнате. У Грома нет причин тут дежурить, а если ему хочется, то пусть сидит, буду иногда ему кофе подкидывать. Пчелкиной уже никто не поверит, все видели, что ты был на конференции. Поснимает свои видео и успокоится. Слышишь? Ничего не повторится. Я поддерживаю банку в его руках, пока он пьет, а потом ставлю ее на стол. Убедившись, что он немного успокоился, двигаюсь поближе и глажу по щекам, поправляю плед и бережно притягиваю свое чудо в объятия. Он поддается, судорожно цепляется за меня, а я напоминаю про дыхание. — Все будет хорошо, любимый, мы от них от всех отобьемся, — обещаю, крепко обнимая его. — Я с тобой. — Прости, — шепчет Разумовский куда-то в мою ключицу. — Не за что извиняться, родной. Просто расслабься сейчас, дыши и позволь мне тебя держать, ладно? Немного. Ты же у меня всегда такой сильный, я так горжусь тобой, мой хороший. — Поговори со мной еще, — просит он, выдыхая. — Мы со всем справимся, — опять напоминаю я, с облегчением чувствуя, как напряжение его оставляет. — Веришь? Мое солнышко, я так люблю тебя, Сереженька, просто безумно. Даже когда к плечу прикасается призрачная рука, не отвлекаюсь и продолжаю шептать всякие милые глупости, неустанно твердить, как сильно люблю его. Только запинаюсь после просьбы Птицы не оборачиваться. А потом нас внезапно накрывает что-то большое и темное, едва не пугая меня до сердечного приступа. Только спустя несколько секунд понимаю, что это крыло. Из-за того, что оно нематериальное, никакого привычного (а ведь и правда привычного уже) шелеста почти не слышно, потоки воздуха тоже отсутствуют. — Отобьемся, — хрипло повторяет Птица мои слова. — Не ной. Я разорву любого, кто посмеет причинить тебе вред. — Вот именно из-за этого у нас вечные неприятности, — сердито бурчит Сережа, поднимая голову. — Ладно, — протягивает пернатый, вмиг раздражаясь. — Устроили вой. Посижу пару дней тихо. — И смирно, — добавляю я, не переставая пялиться на здоровенное черное крыло. — И смирно, — рычащим голосом соглашается Птица. — Заканчивайте истерику и займитесь делами. Дел у нас сегодня действительно выше крыши. Но встречу с загадочным Кризалисом, к имени которого я в телефоне все равно добавила «Королева», пришлось отложить на пару часов. Очень уж не хотелось так сразу оставлять Сережу после почти случившегося срыва. Поскольку опасность для Разумовского миновала, мы с Птицей снова начинаем игнорировать друг друга, ведь наша проблема так просто не решается. Он отказывается слушать меня, я отказываюсь принимать его точку зрения, а построить равноценный диалог мы сейчас не можем. Остается уповать на время, которое немного притушит эмоции с обеих сторон. Убедившись, что с Сережей все в порядке, я беру с собой Олега и Шуру и еду в назначенное место встречи, которое оказывается очередным подпольным баром. Поневоле задумываюсь, сколько их в городе всего. Я бы, конечно, выбрала другое заведение, но наша Королева отказалась наотрез. И вот теперь мы стоим рядом с непримечательной дверью в подворотне. С одной стороны не очень оживленная улица, с другой тупик. Мечта. — Я ждал только тебя, — хмуро заявляет Ко… Кризалис, бросив быстрый взгляд на моих спутников. — Вы же не думали, что я приду одна на встречу с неизвестно кем неизвестно куда? — спрашиваю, пожав плечами. — Они останутся снаружи, — твердо говорит он. — Тогда и беседовать будем снаружи, — парирую я. — Исключено. Мне хочется как следует поскрипеть зубами, а потом развернуться и уйти, но нам нужна любая информация относительно деятельности доктора Рубинштейна. Судя по всему, он был его пациентом или просто случайно жертвой. Не так важно. Я почему-то думаю, что клетки в подвале сгоревшей клиники имеют к этому человеку отношение. Значит, поговорить с ним жизненно необходимо. — Нет, — сразу отрезает Олег, когда я к нему поворачиваюсь. — Пожалуйста, — заискивающе говорю, состроив жалобную мину. — Это важно. — Я ее не трону, — произносит Кризалис. — Ее смерть не в моих интересах. — Ура, — вяло бормочу и снова обращаюсь к Волкову: — Нам нужна его информация, Олег. Наемник проходит мимо меня и становится прямо перед несговорчивым собеседником, смотрит на него таким взглядом, что дрожать начинают даже мои коленки. — Зачем мне ей вредить? — спокойно спрашивает Кризалис. — У нас одинаковые цели. — Ты ее просто не знаешь, — усмехается Шура. — Поверь, застрелить ее хочется уже после пятой минуты. — Я тебя точно уволю, — мрачно заявляю, глядя на его веселье. — Не уволишь. Я тебе нравлюсь. Тут возразить нечего. Волков и Кризалис свой мысленный поединок все-таки заканчивают, и мы с моим недавним спасителем заходим в небольшой темный коридорчик, который ведет в слабо освещенное помещение с барной стойкой и несколькими столами. Три заняты, еще пять свободны. Мы заказываем у невысокого зевающего парня газировку и занимаем самое дальнее место. Я давлю в себе порыв рассмотреть своего собеседника повнимательнее, ведь вряд ли ему так уж приятно подобное внимание. — И какие же именно цели у нас общие? — бодро спрашиваю, засунув трубочку в стеклянную бутылку. — Полагаю, мы оба хотим, чтобы Рубинштейн остался в тюрьме навсегда. — Не совсем. Я бы хотела, чтобы он остался навсегда на кладбище. Ну или под кустом, там уж как повезет. Впрочем, пока и тюрьма сгодится. Суть ясна. Вы говорили, что тоже стали его экспериментом. У меня есть догадка. — Ну давай, — милостиво разрешает Кризалис, доставая из кармана толстовки пачку сигарет. — Клетки в сгоревшей больнице, — говорю я, решив последовать его примеру, и тянусь к сумке за электронкой. — Да, — коротко подтверждает он. — Ясно. Которая ваша? Покореженная? — Да, — снова кивает мужчина. — Рубинштейн, как мне стало известно, и до Разумовского был помешан на всей этой дряни. После него двинулся окончательно. — Вы попали к нему до того, как Сережу выпустили или после? — До. Идея с темными двойниками захватила доктора, и он начал эксперементировать с оккультизмом и прочей чушью, — с отвращением говорит Кризалис и выпускает изо рта облачко дыма. Проследив его полет, продолжает: — Но все эксперименты были неудачными. Он торопился и использовал на нас все, что придется, ведь слишком налегать на Разумовского не рискнул, очень уж известная персона. Его исчезновение или подмену заметили бы. — А потом Сережу выпустили. Трагедия для доктора. Тогда он начал заметать следы? — Нет, — усмехается Кризалис, снова продемонстрировав острый клык. — Следы он заметать начал, когда в его дела полезла ты со своими дружками. — Он меня убить хотел изначально, — напоминаю и затягиваюсь. Выдохнув виноградный дым, добавляю: — Потом передумал. Видимо, после маленькой проверки милой Софии. При звуки ее имени мужчина морщится. Ясно, тоже знакомы. Я рассказываю историю нашего с ней небольшого рандеву, а потом перехожу к тому, что сделал со мной Рубинштейн. Решив быть честной до конца, объясняю, как действует печать. После того, как заканчиваю, мы некоторое время молчим. Кризалис, видимо, пытается переварить информацию о еще большем помешательстве доктора Рубинштейна. Я же убеждаю себя, что мне совсем не страшно. — Кто еще был с вами в подвале? — спрашиваю, убирая электронку. — Двое, — тихо говорит он. — Их личности я не назову. — Понимаю. По какой именно причине ты… Можно ведь на «ты»? Хорошо. По какой именно причине ты хотел со мной встретиться? Явно же не для организации «Общества покалеченных Рубинштейном». Кризалис усмехается и тянет из пачки вторую сигарету. — У доктора остались сторонники, — сообщает он. — Нужно найти их и убедиться, что они не представляют угрозы. — Угрозы для кого? — Для всех нас, выживших. Не забывай про особую привязанность Рубинштейна к Сергею Разумовскому. Слушай. — Мужчина складывает руки на столе и подается вперед. — Рубинштейна надо остановить. Я в любом случае продолжу охоту на его союзников, но предлагаю объединить усилия. Это и в твоих интересах. Кто-то из них может знать больше о печати. — Согласна. Что там с его сподвижниками? Ты знаешь, где искать? У нас пока не получилось, картотека в сгоревшей больнице почти не велась. — Есть несколько идей. Вот. Он достает из кармана сложенный тетрадный листок и протягивает мне. — Здесь некоторые данные, по которым твой Разумовский сможет расширить поиск. Остальными займусь я. Пробежав взглядом по строчкам, засовываю листок в сумку и задумчиво рассматриваю собеседника. — Это же не просто альтруизм, да? — интересуюсь я, поневоле задержавшись на шрамах. — Он тебя так? — Нет, не он. Я хочу убедиться, что Рубинштейн сгниет в тюрьме. Или в могиле. Оба варианта хороши, но пока у него есть сторонники на свободе, нет гарантии, что они ему не помогут. — Те двое, что были с тобой… — Нет, — обрывает меня Кризалис и встает. — Свяжись со мной, когда станет что-то известно. И еще. Картотека, которую ищет твой Разумовский, сгорела полностью. Электронные записи — подделка. Вот здорово. Мужчина ждет, пока я поднимусь, и пропускает меня вперед. В переулке я нахожу только Шуру. Спросить не успеваю, Волков выходит из бара вслед за нами. Кризалис никак это не комментирует, будто вовсе не удивлен. Махнув рукой, мужчина покидает переулок и сворачивает налево. Мы направляемся к машине, оставленной возле соседнего магазина. В салоне я пересказываю детали встречи, показываю Олегу список имен, дат и мест. Пожалуй, разобраться в этом смогут только Сережа с Птицей. Я завожу машину и выезжаю с парковки. По пути к башне пытаюсь обдумать все, что узнала. Итак, личность одного из пленных Рубинштейна нам теперь относительно известна. Хотя бы в лицо. Жаль, конечно, что остальных двух он не раскрыл, но тема, похоже, болезненная. Ладно. Я, конечно, допускала мысль о том, что у доктора остались сторонники на воле, а не только те, кого он одурманил, однако, надеялась, что ошибаюсь. Чудес не бывает, поэтому нужно их найти и разогнать чертов шабаш к японской матери. Ибо не фиг.

***

Анна встречает меня и книгу все таким же безмолвием. Я уже привычно пристраиваю колдовской фолиант ей на колени, сажусь рядом и протягиваю правую руку. Это единственное, на что женщина реагирует. Вот и сейчас она медленно охватывает мое запястье и принимается водить по печати пальцем. Я же рассказываю все, что нам удалось узнать, втайне надеясь, что Анна меня хоть немного понимает. Общалась же она как-то с Рубинштейном, к своему несчастью. Может быть, доктор знает французский, но я хочу верить, что нет. На мой вопрос о том, как ей можно помочь, женщина опять не реагирует, продолжает вычерчивать на печати дорожки. Один раз я даже сняла ее действия на мобильник, думая, что она пишет буквы, слова на французском, английском или русском. Увы. Это просто линии. Вот и еще одна причина тряхнуть Рубинштейновский шабаш. Может быть, кто-то знает, как вернуть Анне разум. Вряд ли, конечно. Ведь на нее повлияли лекарства, а не магия. Но вдруг? — Ой, здравствуйте! Я поворачиваюсь к двери, где застыла молоденькая медсестра с подносом, на котором разложены шприцы, ампула и еще какая-то врачебная муть. — Добрый день, — говорю я, улыбнувшись. Девушка ставит свою ношу на столик на колесиках в углу и подвигает его к кровати, на которой мы сидим. — Вы же Ася Юрьевна, да? — спрашивает она, разглядывая меня. — Просто Ася. — А меня Марина зовут, — радостно сообщает девушка. — Вы не обращайте внимания, я вас часто здесь вижу, когда вы навещаете Анну. — Да, это моя дальняя родственница. Я все еще надеюсь на ее выздоровление. — Было бы неплохо, — тихо говорит Марина, но вежливая улыбка не может скрыть грусти. — Ей нужно принимать лекарства. — Я уже ухожу. Напоследок глажу Анну по плечу и мягко высвобождаю предплечье из ее рук, которые тут же бессильно опускаются по бокам. — Ух ты! — потрясенно выдыхает Марина, потянувшись к книге на коленях женщины. Едва коснувшись, испуганно вскрикивает и отступает на шаг, схватившись за руку. — Ничего себе, как током ударило! — Статическое электричество, — жизнерадостно сообщаю, схватив вредный фолиант. — Ладно, спасибо вам за то, что заботитесь о ней, Марина. До встречи, Анна. Раскланявшись, выбегаю из палаты и на ходу сую книгу в сумку, бормоча о своем недовольстве. Ну что за противная вещица, выеживается как только может. Вчера Птицу так же шандарахнула. Есть вероятность, что ей что-то нужно, и она так проявляет свое недовольство, но я никак не могу понять ее, ведь на книжно-колдовском пока не говорю. Сев в машину, сразу включаю кондиционер, чтобы спастись от вечерней духоты. Из-за того, что завозила Славе готовые заказы, приехала сегодня в больницу позже обычного. Теперь домой придется добираться дольше. Ладно, успею еще немного подумать. Список Кризалиса я отдала Олегу, когда высадила их с Шурой у башни, поэтому хочется верить, что у Сережи уже получилось что-то найти. Все время моего отсутствия мы переписывались в чате, болтая о чем угодно. Я просто хотела убедиться, что с ним все нормально. Решив, что терять уже особо нечего, заезжаю в торговый центр, чтобы самолично пройтись по отделу для творчества и набрать всяких мелочей. Прохаживаясь между рядами, замечаю стеллажи с сувенирами, а там, на четвертой полке, статуэтку. Две вороны и печатная машинка. Одна птица сидит сверху, вторая лапой нажимает на клавишу. Взяв себя в руки, иду дальше. Минуты через три возвращаюсь и хватаю вещицу с полки, а потом иду на кассу, воровато оглядываясь. Будто прямо сейчас в мне в голову прилетит огнемет. В офисе пусто, в спальне тоже. На всякий случай проверяю гнездо, но там тоже никого, только гудят компьютеры, а на экранах мониторов мигает какая-то программная дичь. Я, мерзко хихикая, пристраиваю статуэтку на стол и выхожу. Переодевшись в домашнюю футболку и шорты, беру с собой скетчбук, карандаши и набор маркеров, а потом иду в офис. Остановившись посередине, думаю, что бы нарисовать, дабы убить время. Марго сообщила, что Сергей находится в техническом отделе, а без него мне ужинать не хочется. Подвинув широкий пуфик к панорамному окну, раскладываю на нем свои пожитки и примериваюсь к виду. Пожалуй, сойдет. Вооружаюсь карандашом и принимаюсь за первичный эскиз. Дохожу лишь до половины задумки, когда дверь в офис открывается. Обернувшись, вижу Птицу. Сережи поблизости нет. — Привет, — коротко говорю и снова склоняюсь к рисунку. — Ты долго, — сухо замечает пернатый. Я оставляю это без ответа. Можно подумать, что он не отслеживал мое передвижение по городу. Птица садится за свой стол и раскладывает на нем какие-то бумаги. Я хочу спросить насчет списка, но тогда придется вступать в диалог. К такому моя обиженная и оскорбленная в лучших чувствах душонка не готова, поэтому делаю вид, что нахожусь тут одна. Идея так себе. Я спиной чувствую его взгляд и убеждаю себя, что у меня просто галлюцинации. Потом раздумываю о том, что надо поговорить. Но как говорить, если через пять слов мы опять начнем рычать друг на друга? Швырнув карандаш в сумку с маркерами, начинаю выбирать цвета. За спиной слышу скрип кресла, а потом шаги. — Что это будет? — спрашивает Птица, остановившись возле меня. — Город, — лаконично отвечаю. Вытащив нужные маркеры, ставлю сумку на пол и собираюсь разложить их на пуфике, но пернатый принимает это действие на свой счет и садится. Спиной к окну, плечом почти соприкасается со мной. Я пристраиваю маркеры с другой стороны и выбираю один, чтобы начать. — Над городом птицы? — снова подает голос Чумной Доктор. — Очевидно. — Какие? — Казуары, — злюсь я, сдергивая с маркера колпачок. — Они не летают. — Зато у меня полет фантазии. Не мешай, пожалуйста. Я примериваюсь, с чего начать, но никакого желания рисовать уже нет. Повертев маркер в руках, раздраженно скидываю скетчбук на пол и пытаюсь пристроить колпачок на место, но в итоге он летит на пол и катится к другой стороне пуфика. Хочется рычать от досады. Птица чуть наклоняется, опускает руку вниз, а после протягивает мне ладонь, на которой лежит чертов колпачок. Поборов желание швырнуть в него маркер, я цепляю вещицу, но не тороплюсь забирать. Птица сжимает пальцы, взяв мою руку в плен, и тянет ее к лицу, трется щекой о костяшки. — Я защищал вас, — тихо говорит он, пока все внутри меня переворачивается от этого простого контакта. — Я просила тебя дать нам самим разобраться, — так же негромко напоминаю, убрав руку. Закрываю маркер, кидаю его в сумку, но уходить не тороплюсь. — Ты действительно разочарована во мне? — спрашивает пернатый. — Немного. Не в тебе, а в том, что ты нам не доверяешь. Я боюсь за вас, Птица. То, что ты сделал с Гречкиным, опасно и будет иметь последствия. Ты чуть не убил его. — Он это заслужил. — Знаю. Правда знаю. Не буду скрывать своего удовлетворения от того, что мудак страдал. Я просто не хочу больше крови на ваших руках. Чумной Доктор сейчас выше этого, лучше, он помогает городу, спасает людей. Если бы Гречкин умер в том пожаре, все бы вернулось к началу. Я наклоняюсь и застегиваю сумку. Итак, мы поговорили без повышения голоса. Ура. Вот только не знаю, что еще добавить. — Ты все еще любишь меня, душа моя? — спрашивает Птица. — Люблю, — удивленно отвечаю, глянув на него. — Это не изменится просто из-за того, что ты вредный. Я двигаюсь назад и кладу ладонь ему на бедро, медленно глажу. Он поворачивается, смотрит в глаза. — Я не собираюсь убеждать тебя, что не сделаю так же опять, — говорит Птица. — Но признаю, что навлек на нас опасность. — Ага. Ладно. — Ты знала, во что ввязываешься, и сказала, что принимаешь меня. — Принимаю. Но очень прошу, не делай такие финты втихаря хотя бы. Мы ведь все-таки твоя семья и мы тебя любим, помнишь? Птица перекидывает одну ногу через пуфик и садится ко мне лицом. — Хорошо, — говорит он, усмехнувшись. — Я буду предупреждать вас, когда в следующий раз соберусь окунуть кого-нибудь головой в бензин. — Плохая мысль, — заявляю, поежившись. — Очень плохая мысль про бензин. Пихнув сумку подальше, чтобы не перевернуть ее, двигаюсь и делаю то, о чем думала каждый день, пока мы ругались. Обнимаю и приникаю к нему, чувствуя, как его руки ложатся мне на спину. Он тянет меня еще ближе, заставляет поднять ноги на пуфик и вжаться в него по максимуму. Я залезаю под футболку и глажу ладонями теплую кожу, стараюсь прикосновениями унять напряжение. Вдыхаю запах и удовлетворенно шепчу: — Мой Птиц. Его руки еще крепче сжимают меня, а я продолжаю льнуть к его груди, где сердце колотится прямо напротив уха. Он вплетает пальцы мне в волосы и заставляет поднять голову, чтобы встретить сухие губы с крошечной ранкой на нижней. — Хороший мой, — говорю я, осторожно зацеловывая каждый миллиметр такой нежной кожи. — Люблю тебя. Вредный такой бываешь, но я все равно тебя люблю. Птица опускает голову, приникает губами к шее, кусает, не забывая о грани. Никогда не забывает. Застонав, чувствую осторожные прикосновения языка. — Ты игнорировала меня непозволительно долго, сердце мое, — произносит он, опуская ладонь мне на бедро. — Говори со мной в следующий раз, Птиц, — прошу я и встаю на колени, из-за чего оказываюсь чуть выше. Обхватив его лицо руками, повторяю: — Говори со мной. Я люблю тебя, глупый, и не перестану, но смогу удержать. И буду держать, сколько потребуется. — Устанешь, — фыркает пернатый, заглядывая мне в глаза. — Не устану. Не откажусь от тебя. — А если я подожгу весь город? — протягивает он, очень медленно скользя руками по моим бедрам. — Все равно не откажусь. Но ты ведь не станешь? — Не стану, — соглашается Птица. — Пусть пока продолжится Сережин сценарий. Будем белыми и пушистыми. Я запускаю пальцы в любимые рыжие волосы, глажу, легко оттягиваю и распрямляю несколько запутавшихся прядей. Что ж, пожалуй, это все, чего мы с Сережей пока можем добиться от Чумного Доктора. Хочется верить, что инцидент с Гречкиным не повторится, а наш народный мститель опять пойдет ловить убийц и воров и вешать их на столбах. За руки, конечно. — Доверься нам, — шепчу я. — Может быть, — коротко отзывается Птица, подставляясь под мои руки как настоящий кот. Когда в следующую секунду он открывает глаза, никакой желтизны там уже нет, только синий. Сережа жмется лбом к моему плечу, расслабляясь, а потом просит не закрывать глаза и отстраняется. Усаживает меня спиной к окнам сам садится передо мной на колени. Я развожу ноги, чтобы притянуть его поближе. — Не оборачивайся, — говорит Сережа, пристроив руки мне на бедра. Удерживает на месте, когда печать оживает, а на плечи ложатся другие ладони. Даже так понимаю, что пальцы длиннее, и на них есть когти. Хочу зажмуриться, но вспоминаю про слова Разумовского. Серьезно можно смотреть? Не крылья, конечно, шелест которых слышу позади, но уже серьезный шаг. Сережа улыбается и берет меня за запястья, поднимает мои руки. Дальше действую сама. Тронув жесткую кожу, вновь исследую нечеловеческие пальцы, а потом легко тяну их вперед. Разрешает. — С ума сойти, — шепотом выдаю, глядя на внушительные черные когти. Такими можно смело разорвать горло, недалеко от которого они как раз сейчас находятся. Облизнув пересохшие губы, рассматриваю черные пальцы, которые действительно оказываются длиннее, чем человеческие. Сама кожа по виду похожа на мою, но другого цвета и ощущается иначе, как мы выяснили еще раньше. И перья. Маленькие черные перья на запястьях. Мне смертельно хочется обернуться, но я не рискую нарушать правила. Беру только то, что позволяют. — Все хорошо? — обеспокоенно спрашивает Сережа. — Все отлично, — заверяю я, отпустив одну черную руку, и глажу его по волосам. Разумовский облегченно улыбается и подается ко мне, обвивает талию руками и затихает у меня на груди. Я отцепляюсь от Птицы, чтобы обнять Сережу. Одна черная рука скользит по моей талии, вторая ложится на плечо Разумовского. Рискнув, опираюсь спиной на Птицу. Надо будет успеть восстановить равновесие, когда он пропадет, а то будет неловко. Впрочем, Сережа удержит меня. Всегда удержит. Перья щекочут обнаженную руку и шею, а я только и могу, что улыбаться и желать больше, как можно больше прикосновений и тепла. Хочу взять от этой связи все, что только сумею до того, как наступит развязка.