Вместе

Я со стоном подтягиваю к груди колени, сворачиваясь в позу креветки, и накрываюсь одеялом с головой. Низ живота на это движение отзывается ноющей болью, а спину неприятно тянет. Хочется лежать весь день в кровати и жалобно скулить. Учитывая, что сегодня у меня никаких дел не запланировано, я вполне могу себе такое позволить. Одеяло приподнимается, и передо мной возникает обеспокоенное Сережино лицо. Сердито засопев, дергаю свое прикрытие обратно, но Разумовский не поддается. Приходится кое-как принять сидячие положение, чтобы взять у него таблетку и стакан воды. — Мне кажется, тебе нужно показаться врачу, — осторожно говорит Сережа, поправляя небольшой стеклянный заварочный чайник на тумбочке. — Это что? — спрашиваю, указав на жидкость в нем. Разумовский аккуратно наливает ее в кружку с пингвинчиком и сует мне вместо стакана. — Чай с ромашкой. Я прочитал, что он может помочь. — Спасибо. И тебе кажется. — Я прочитал, что… — Сережа, — твердо говорю, нахмурившись для лучшего эффекта. — Со мной все нормально. Так бывает, обычные месячные. Иногда слабее, иногда сильнее, в этом месяце не повезло. — У меня идея, — сообщает Птица, укладываясь в своей призрачной форме на кровать. — Вырубим ее и оттащим в клинику. — Знаете, что? Запишусь к врачу, если вы сходите к стоматологу, — выдаю я, ставлю кружку на тумбочку и заворачиваюсь обратно в свой панцирь, усиливая эффект ультиматума. Снаружи слышится какое-то шевеление, потом что-то щелкает, а с меня снова стаскивают одеяло. Хочется захныкать и начать швыряться вещами. Сережа протягивает мне какую-то квадратную штуку в вязанном чехле. — Соляная грелка, — сообщает он в ответ на немой вопрос. И уже тише добавляет: — Я прочитал, что тоже помогает. Вздохнув, беру горячий предмет, опять возвращаюсь в сидячее положение и пристраиваю грелку на живот. Сережа возвращает мне в руки чашку. — Извини, — покаянно бормочу, вдыхая приятный чайный аромат. — Мне паршиво, и поэтому я ворчу. Просто не обращай на меня внимания. — Ничего страшного, — говорит Разумовский, улыбнувшись. Он перебирается с пола на кровать и садится рядом. — Марго, запиши меня на прием к стоматологу на следующей неделе. Степень моей ошарашенности можно сравнить только с громкостью злорадного хохота Птицы. Глянув на веселящегося засранца, елейным голоском спрашиваю, чего смеемся. Тело-то одно. Осознав масштаб проблемы, пернатый замолкает и мрачно смотрит в сторону Сережи. Тот отвечает спокойным взглядом и указывает на меня. — Ладно, — цедит Птица, уставившись в потолок. — Гони ее тоже. — Я тебя слышу, если что, — мрачно напоминаю ему. — Забыл, — скалится зараза. Махнув на него рукой, прошу Марго записать меня к гинекологу на тот же день. Отстреляемся сразу. Сережа успокаивается, поправляет подушки, на которые я опираюсь, проверяет грелку и натягивает съехавшее одеяло. В такие минуты хочется обнять его и не отпускать. Такая возможность оказывается очень даже реальной, потому что он сообщает, что на сегодня они все дела отложили, поэтому можем валяться в кровати и смотреть какую-нибудь чушь. Если я не против, конечно. Быстро соглашаюсь. Сережа обходит кровать, перебирается через ворчащего Птицу и садится рядом со мной. Немного подвинувшись, нам удается обняться так, чтобы мне ежесекундно не хотелось умереть. Птица поворачивается на бок, закидывает на Сережино колено ногу. — Удобно? — уточняет Разумовский, глядя на довольного двойника. — Сойдет, — отзывается тот. Мы как раз выбираем, что посмотреть, когда Марго сообщает о том, что у нас на пороге офиса стоит Волков и жаждет узнать, все ли здесь одеты. Через пару минут в спальню заваливается Олег с двумя ведерками фисташкового мороженого, заявив, что ни черта не знает о менструальных болях, зато знает, что всегда помогает. Я активно соглашаюсь и с благодарностью принимаю подношение. Чувствую себя злобным духом, который терроризирует несчастную деревню, и теперь ему несут дары. Не такой уж агрессивной я была с утра. Чуть-чуть. Мы заставляем ворчащего Птицу улечься между мной и Сережей, чтобы освободить место для Олега. Тот смотрит на все это с непередаваемым выражением на лице, но не комментирует. Сам пернатый довольно быстро понимает, что так даже лучше, и вытягивается во весь рост, опять закидывает ногу на Сережу. Похоже, Птица сегодня пребывает в крайне благодушном настроении, даже не отпускает свои злобности в адрес Олега. Нам пару раз удается договориться с печатью, чтобы он ненадолго обрел материальность, и в знак признательности за сговорчивость я зарываюсь пальцами в его волосы и расчесываю их. Птица довольно жмурится, тесно прижимаясь к нам обоим, старается особо не ерзать. На всякий случай спрашивает, не помру ли я, если он перевернется на другой бок. Сережа решительно останавливает его, положив ладонь на спину. Я с непередаваемым умилением наблюдаю за легкими поглаживающими движениями. Жизнь кажется почти сносной. Мы находимся на середине фильма, когда Марго сообщает, что ко мне пришел посетитель. Услышав имя, Сережа дергается, Птица тут же садится, а Волков мгновенно оказывается на ногах. Предчувствуя беду, уточняю: — Что за Стрелков? Олег уносится навести порядок в рядах охраны, Разумовский спешно объясняет, что это, похоже, тот самый «человек из Москвы». Именно он вел дело Чумного Доктора в прошлый раз. Иными словами, по наши души пожаловали люди из ФСБ. Точнее, сейчас по мою. Мы еще раз спрашиваем у Марго, к кому именно пришел посетитель, но ответ все тот же. Ко мне. — Я скажу, что ты не можешь, — решительно говорит Сережа, направляясь к двери. — Стой, — одергивает его пернатый. — Это так не работает, сам знаешь. Нужно что-то придумать. Давай убьем его. — Птица, ну елки-палки, — бормочу я, откидывая одеяло. — Нормально все. Дайте мне немного времени, чтобы привести себя в порядок. — Ася, тебе же плохо, — говорит Сережа, вернувшись к кровати. — Будет еще хуже, если сразу не поладим с ФСБ, — возражаю и убираю грелку. — Скажи, что я сейчас приду. Разумовский колеблется, но все-таки соглашается и уходит. За ним следует Птица, оглянувшись напоследок. Как только дверь закрывается, я выдыхаю и скидываю бодрый и решительный вид. Да чтоб его, вот почему именно сегодня? Не могли через три дня заявиться? Ругаясь, выползаю из кровати и тащусь в ванную. Отражение в зеркале не радует. Пробую скроить дружелюбную мину, и остаюсь совсем разочарованной. Ничего. И не из таких передряг выбирались, сможем и перед каким-то там Стрелковым разыграть радость от встречи. С такими мыслями я и тянусь к косметичке, а после того, как лицо приобретает не такой бледный вид, иду в спальню, чтобы переодеться. Выбор падает на брюки кремового цвета и белую блузку, хоть в такие дни я ненавижу светлые вещи, вечно паранойя накрывает. Мне нужно максимально расположить к себе этого человека, и шмотки таких вот мягких оттенков отлично подойдут. По крайней мере, Полина так всегда говорила, а ей я верю. Глянув на себя в зеркало перед выходом, прихожу к выводу, что все уже вполне прилично. Ну, ни пуха. Когда я выхожу в офис, там уже находится достаточно народу. Волков решил не показываться, это хорошо. Разумовский сидит за своим столом неестественно прямо для себя, за его плечом стоит призрачный Птица, который буравит злобным взглядом лысого мужчину, расположившегося на диване. Рядом с Сережей стоит еще и Полина в деловом костюме и со своим профессиональным выражением лица, где так и светится превосходство над всем сущим. Возле двери застыли Шура и еще один наемник, неподалеку от них стоят еще двое незнакомых людей в черных костюмах. При моем приближении лысый мужчина встает и достает удостоверение. — Ася Юрьевна, полагаю? — уточняет он, улыбнувшись. Уф. Мне стоит больших трудов не отступить назад, настолько странно выглядит этот оскал. Дрожь пробирает. Подавив желание сбежать, я киваю и тоже улыбаюсь, протягивая руку. — Можно просто Ася, если вы не против, — вежливо говорю, когда он отвечает на рукопожатие. — Добрый день, Евгений Борисович. Я ведь верно прочитала? — Верно. Все остальное вы тоже прочитали? — Конечно. Не совсем понимаю, чем могу помочь ФСБ, но сделаю все возможное. — Похвально, — кивает он. — В таком случае мы поладим. С Сергеем Викторовичем мы только что поговорили. Давайте теперь побеседуем с вами наедине. — Исключено, — отрезает Полина и направляется к нам. — Моя клиентка будет говорить в моем присутствии. Стрелков поворачивается к ней, а я кожей чувствую, как попытки произвести хорошее впечатление трещат по швам. Шагнув вперед, касаюсь руки сестры, несильно сжимаю и заверяю: — Все в порядке. Разумеется, мы учтем требование такого важного человека. — Разумеется, — цедит она после небольшой паузы. — Позови меня, если понадобится помощь. Ее выражение лица ясно дает понять, что она рассчитывает помочь в закапывании трупов. Полина молча идет в жилую часть. Сережа поднимается и приближается ко мне, кладет руку на спину и спрашивает: — Все точно в порядке? — Конечно, любимый, — улыбаюсь я. — Понимаю ваше недоверие к правоохранительным органам, Сергей… Викторович, — говорит Стрелков, сделав многозначительную паузу перед отчеством. — Полиция в вашем городе абсолютно некомпетентна. — Вы совершенно правы, — соглашаюсь я, вмиг перестав улыбаться. Чмокнув Разумовского в щеку, довольно громко шепчу: — Все в порядке, милый. Уверена, теперь дело будет расследоваться на должном уровне, раз вмешались такие серьезные люди. Судя по лицу Стрелкова, лесть он слышал, и она ему понравилась. Мне хочется откусить собственный язык. Разумовский гладит меня по плечу, бросает последний, полный враждебности, взгляд на следователя и покидает офис вслед за Полиной. Я поворачиваюсь к Стрелкову и в очередной раз дружелюбно улыбаюсь. Живот сводит спазмом, приходится сжать кулаки. Надеюсь, он примет это за нервозность перед «таким серьезным человеком». — Чай? Кофе? — интересуюсь, присев на диван. — Чай, пожалуй, — слегка лениво отзывается Стрелков. — С бергамотом подойдет? Шура, сделай, пожалуйста. Я смотрю на синеволосого наемника и очень надеюсь, что он все правильно поймет и не обидится на меня за то, что послала его за чаем. Тот идет к жилой части и закатывает глаза, когда заходит Стрелкову за спину. — Василий, подождите снаружи, — прошу я, глянув на второго наемника. — У нас тут все в порядке. — Я за дверью, — грубым басом говорит он и выходит. — Сменили охрану? — спрашивает Стрелков, глядя ему вслед. — В прошлый раз все не было так серьезно. — У нас новый начальник охраны, он относится к безопасности башни Vmeste очень серьезно и старается просчитать все риски. Некоторые люди остались недовольны после освобождения Сергея. — Я с самого начала знал, что обвинения ложные, — заявляет мужчина и усмехается, а я пытаюсь понять, что смешного. — Но ваша полиция нашла козла отпущения, чтобы не работать как надо. В итоге, — он разводит руками и снова скалится, — все вышло так, как я и говорил. — Но почему они вас не послушались? — удивляюсь, сжав ткань на коленях. — Некомпетентность и гордыня, — сообщает Стрелков. — Ужасно, — шепчу я, прижав кулачки к груди. — Поверить не могу, что невинный человек провел столько времени в психиатрической клинике только из-за того, что кто-то не умеет делать свое дело. Нашу беседу прерывает Шура, который заходит в офис с подносом и такой улыбочкой, что мне хочется стукнуть его, чтоб не кривлялся. — Что-нибудь еще? — ласково спрашивает наемник. — Это все, спасибо, — говорю каменно-спокойным голосом. Шура ретируется, а я разливаю чай по аккуратным светло-зеленым чашечкам. Надо же, пригодились все-таки. Подав одну гостю, беру свою и с интересом, граничащим с благоговением пред сильными мира сего, смотрю на него, готовая внимать. — Я решил поговорить сначала с вами и Сергеем, Ася, — заявляет Стрелков, помешивая сахар. Ложечку держит двумя пальцами. — Вы, безусловно, слышали о том, что случилось недавно. — Конечно, — шепчу, поежившись. — Такой кошмар. И то, что делал Гречкин, и то, как поступил с ним этот псих. Страшно подумать, что могло произойти. — Где вы были в тот момент? — Здесь, со своей сестрой. Сергей был на конференции. — Да, это видели все, — кивает Стрелков и улыбается. — Вам известно, кто такой Игорь Гром? — Майор? Да, он пару раз захаживал к нам в башню по поводу дел Чумного Доктора. — Настырный тип, верно, Ася? — Очень, — соглашаюсь, вцепившись в чашку. — О чем вы говорили? Он что, собирается Грома обвинить? Иначе к чему этот вопрос? Сережа говорил, что в прошлый раз наш массовик-затейник в маске пытался Игоря подставить, и все бы вышло неплохо, но тот придумал, как выкрутиться. Я ставлю чашку на столик и сообщаю о парочке первых визитов Грома и об обстоятельствах нашего с ним знакомства. Информация максимально безопасная для Игоря. Даже в случае с Валовым любой бы сначала проверил Разумовского. Ну, может, не так радикально, но проверил бы. — Занятно, — бормочет Стрелков. — Значит, майор никак не может смириться с поражением. — Гром упрям. Но больше он не приходил. — Скажите, Ася, сколько вы уже знакомы с Разумовским? — С марта. — Чудесно, — вновь скалится Стрелков. — Замечали ли вы какие-либо странности? Я делаю вид, что задумалась, а затем растерянно отвечаю: — То, что он во время особого наплыва работы спит два раза в неделю, считается? — Не думаю. Что-нибудь еще? — Ничего такого, — пожимаю плечами и берусь за чашку. — При переезде я не нашла ни костюма Чумного Доктора, ни бэтмобиля, если вы об этом. Стрелков усмехается и грозит мне пальцем. Мои попытки всем своим видом изображать почтение и дружелюбие едва не дают трещину, потому что выглядит он уж очень странно. Будто мне девять лет, а напротив незнакомый подозрительный дядя конфетку предлагает. — Вы мне нравитесь, Ася. Поэтому скажу вам правду. Я уверен, что Разумовский не имеет отношения к Чумному Доктору. А вот поведение майора Грома меня очень настораживает. Не волнуйтесь, — говорит он, заметив, как громко чашка звякнула об блюдце. — На сей раз я не позволю местным недотепам вмешиваться в расследование. — Я так рада это слышать, — горячо заявляю, облегченно выдохнув. — Пожалуйста, не дайте им снова обвинить Сережу, он здесь ни при чем! На вас вся надежда, Евгений Борисович. — Сделаю все, что в моих силах, Асенька, — произносит Стрелков, покровительственно глядя на меня. — Но мне нужно, чтобы вы сотрудничали. Если со стороны майора Грома снова заметите подозрительную активность, сразу свяжитесь со мной. Мужчина вытаскивает из кармана визитку и кладет на стол, туда же ставит чашку. — Спасибо вам большое, Евгений Борисович, — улыбаюсь я, смотря на него преданными влюбленно-восхищенными глазами. — Обязательно сообщу, если майор появится. Теперь мне намного спокойнее, потому что расследованием занимается такой человек, как вы. — Не волнуйтесь, Ася, — довольно говорит он, вставая. — Мы разберемся с этим делом. — Спасибо, — повторяю, тоже поднимаясь. Мы вместе выходим из офиса, я останавливаюсь на пороге и прошу Василия проводить дорогих гостей. Слово «дорогих» выделяю особой нежной интонацией, после которой Стрелков становится еще довольнее, а мне хочется пойти и сожрать два куска мыла. Распрощавшись со следователями, возвращаюсь в офис. Сережа встречает у входа и тут же спрашивает, все ли со мной в порядке, Птица становится рядом с ним и придирчиво меня осматривает. Полина сидит на диване, рассматривая чашку, из которой пил Стрелков. Шура показывает мне язык и обзывает рабовладелицей, а появившийся из ниоткуда Волков тоже интересуется несчастной чашкой. Ага, отпечатки. Наверно. Я прошу у Разумовского тот самый телефон, и мы вместе идем к столу. Он достает из ящика кнопочный кирпичик и протягивает его мне. Набираю единственный номер, забитый в памяти. — Ну как? — с ходу спрашивает майор. — Как будто в дерьме искупалась, — радостно сообщаю и пересказываю весь разговор. — Он на тебя нацелился, Игорь. Будь осторожнее. А лучше на дно заляг. — Прокопенко хочет, чтобы я взял внеплановый отпуск. В участке эти тоже побывали. — Послушайся начальника. Я сообщу, если появится что-то еще. Народ в офисе уже просматривает запись моего разговора со Стрелковым, поэтому делаю вывод, что от меня ничего не требуется. Вернув телефон Сереже, прощаюсь на сегодня с гражданами наемниками, программистами, адвокатами и Чумными Докторами, прошу дать мне спокойно умереть и направляюсь к выходу в жилую часть. Вот только не дохожу, потому что у Разумовского звонит телефон. Обернувшись, смотрю на Сережу. Еще больше работы? По тому, как меняется его выражение лица, понимаю, что дело серьезное. — Что случилось? — спрашиваю, вернувшись к нему. Разумовский кладет на стол мобильник и смотрит на меня потерянным испуганным взглядом. Я беру его за руку, глажу дрожащие пальцы. — Стрелков, — сообщает он. — Хочет, чтобы я прошел психиатрическое освидетельствование. Просто на всякий случай. — Ну все, — цедит Полина, поднимаясь. Не глядя на Сережу, приказывает: — Шагу не делать без меня. Она стремительно покидает офис с явным намерением пустить Стрелкова на собачий корм, за ней согласно идет Волков, прихватив чашку, которую сунул в специальный пакет. Шура возмущается произволом властей и тоже шагает к двери. Дождавшись, когда все уйдут, Сережа высвобождает руку и направляется к дивану, обессиленно садится и сгибается, обхватив голову руками. Собираюсь присоединиться, но меня опережает доселе молчавший Птица, который опускается на журнальный стол напротив Разумовского и заявляет, что тот зря панику поднимает. Они комиссию вокруг пальца обведут или купят, если понадобится. — Мы же не психи, — со смешком говорит пернатый. — Ты совсем не понимаешь? — спрашивает Сережа, опустив руки. — Если им понадобится признать нас психами, они это сделают. — Стрелков хочет обвинить во всем Грома, — напоминает Птица. — В наших силах ему помочь. — Мы не станем впутывать в это Игоря, — отрезает Разумовский. — Хватит, мы уже достаточно жизней загубили. Это… Мы заслужили все, что с нами произошло. Я делаю несколько шагов по направлению к ним и опять не дохожу. Птица закатывает глаза, демонстрируя всю степень своего раздражения, но вопреки этому выражению берет Сережу за руки, сжимает и спокойно говорит: — Ну чего ты разнылся опять? Мы не вернемся туда. Знаю, что страшно, но я все решу. — Как? — потерянно шепчет Разумовский. — Заканчивай истерику и доверься мне. Давай. Как в детстве. Только колыбельных не проси, староват ты уже, чтобы я так изворачивался. Сережа внимательно смотрит в глаза своему двойнику, а я все-таки решаюсь подойти и сесть рядом с ним. Прижавшись к Разумовскому, глажу его спине. — Солнышко, даже если придется пройти эту комиссию, у тебя это получится, — заверяю его, поцеловав в щеку. — Ты не болен. — Просто у тебя есть лучшая половина, — ухмыляется пернатый. — Все. Ты, — он указывает на меня, — в кровать. Увидимся вечером. Я займу пока тело. Сделаем так, что этому идиоту будет не до нас. — Ты же его не убьешь? — спрашиваю, с подозрением присматриваясь к довольному Птице. — Зачем? — картинно удивляется он. — Душа моя, обижаешь. Я умею не только убивать. — Еще ты умеешь создавать проблемы, — вздыхает Сережа и поворачивается ко мне. — Ася, тебе правда нужно еще отдохнуть. Я за ним присмотрю. — Ваше недоверие меня ранит, — продолжает веселиться пернатый. Мы оставляем его комментарий без ответа, но смотрим весьма многозначительно. — Сейчас все иначе, — фыркнув, заявляет он. Мне хочется спросить, что изменилось, но вряд ли ответит. Возможно, дело в том, что теперь Птица больше не обижен на то, что его забыли, а на кону стоит очень и очень многое. Кто сказал, что двойник не может учиться на своих ошибках? Позволю себе думать, что сейчас он хочет не только разрушать и убивать, но и сохранить своих любимых.

***

— Может, я все-таки помогу? — без особой надежды предлагаю, глядя в спину Волкову. Олег мученически вздыхает и оборачивается. Я всем своим видом выражаю готовность служить и защищать, потому что провалялась в постели два дня и еще несколько провела в студии. Боль отпустила, а вот вдохновение наоборот. Разумовский тоже с головой ушел в работу, чтобы не думать об освидетельствовании. Птица строит какие-то зловещие планы, которые помогут нам избавиться от проблем, навлеченных им же. Из всего этого есть только одна хорошая новость, спасибо Полине. Она сказала, что Сережа не является подозреваемым, и его не могут принудить проходить эту комиссию. Впрочем, Стрелков и не говорил про необходимость. Просто сообщил о том, что хотел бы еще раз проверить Разумовского, ведь предыдущие результаты не может считать действительными. Раз Сережа признан невиновным, значит, комиссия тогда ошиблась. И вот тут двойное дно всплывает. Откажемся — опять попадем под подозрение. Согласимся — черт его знает, что там эта комиссия накопает. Чувствую, в следующий раз разыгрывать дружелюбие перед Стрелковым уже не получится. Я его попросту прибью, и скажу, что так и было. И это для него будет большой удачей. Страшно представить, что с ним Птица сделает. — Порежь помидоры и болгарский перец, — говорит Олег, указав ложкой в сторону уже помытых овощей. Я срываюсь со стула и бегу исполнять поручение, дабы удовлетворить разбушевавшееся чувство вины. Ведь пока мы болели-работали, Волков стабильно следил за тем, чтобы никто из нас не помер от голода. — Пальцы не отрежь, — предупреждает он, с сомнением глядя на мое рвение. Я тайком показываю ему язык. Судя по ухмылке, не так уж и тайком. — Вам помочь? — спрашивает Сережа, застыв на пороге. — Что ж вы все в один день оживаете-то, — бормочет Волков и уже громче говорит: — Не надо, Серый, мне и ее хватит. — Между прочим, кто-то там когда-то сказал, что место женщины — на кухне, — важно заявляю я, опасно взмахнув ножом. — Твой «кто-то там» идиот, женщина, твое место — на стрельбище, — сурово произносит Волков. — Третий день отмазки придумываешь. Скривившись, притворяюсь, что меня целиком и полностью захватила нарезка овощей. Разумовский, так и не получивший задания, скромно усаживается на высокий стул возле кухонного островка. Я бы с удовольствием отправила его спать, но ведь не согласится. В последние дни кошмары у него участились, и не из-за потусторонней дряни, которая за ним охотится. Дрянь в нашем случае вполне земная. Еще один повод ничего хорошего Стрелкову не желать. Я и не желаю, кое-как давлю в себе желание попросить у Тири порчу на понос. У самой ведьмы с нашей проблемой пока тоже все глухо, что злит уже даже ее. Если бы проклятья, которыми она осыпает каждый день Рубинштейна, имели силу, того бы уже паралич разбил, а то и чего похуже. — А что это будет? — интересуется Сережа, когда я подвигаю к Волкову миску с нарезанными овощами. — Паприкаш, — сообщает Олег. — Ясно, — бормочет Разумовский. — Это съедобно, — говорю я, подходя к нему. Привычным движением убираю назад рыжую челку, что постоянно падает на глаза. — Не хочешь потом отдохнуть? Составлю тебе компанию. — Как же твоя картина? — Подождет картина. Я хочу побыть с тобой. — Давай, — соглашается Сережа, хоть и не выглядит очень уже уверенным. — Солнышко, ты устал. — Просто не могу перестать думать об этих психиатрах, — тихо говорит Разумовский. — Ася, — зовет Волков. — Если соберешься пришить спецагента, скажи. Помогу состряпать несчастный случай. — Буду иметь в виду. — Я подхожу ближе к Разумовскому и обнимаю его, поглаживаю напряженные плечи. — Сереж, ты не болен. У нас просто есть Птица. Максимум, что они смогут найти у тебя, — так это тревожность, но за нее не сажают. — Наверно, — шепчет он. Сцепив зубы, борюсь с желанием рвануть к Тири прямо сейчас. Я-то, конечно, регулярно говорю Сереже, что он здоров, ведь мы оба официально признали Птицу не шизой, но при этом не могу с уверенностью утверждать, что на комиссии все будет нормально. Какие у них там тесты? Вдруг они как-то повлияют на Разумовского, заденут какой-нибудь триггер? — А если таблетки пропишут? — снова подает голос Сережа. Я смиряю свою злость, ведь направлена она вовсе не на него. Сейчас он похож на ребенка, которого притащили делать прививку или брать кровь на анализ, а может, еще какие-нибудь страшные вещи творить. Ведь для детей поликлиника приравнивается к пыточной. Немного отстранившись, касаюсь ладонью его щеки и уверенно говорю: — Да и пусть прописывают, мы не обязаны их принимать, любовь моя. Можем даже купить для проформы, а потом триумфально смоем их в унитаз. Как тебе идея? Нравится? — Нравится, — чуть улыбается он. — Идея и твое «мы». Я наклоняюсь, чтобы легко поцеловать его, и еще раз шепотом заверяю, что все будет хорошо. Может, до освидетельствования дело и не дойдет, Птица же обещал все решить. Конечно, умиротворения в последнем заявлении мало, ведь мы оба знаем, как наш пернатый друг разбирается с проблемами. Сжег город — нет комиссии, нет комиссии — нет проблем. Продолжая обнимать Сережу, задумываюсь о том, что надо все-таки растрясти Птицу и выяснить, что там у него за планы. Просто на всякий случай, чтобы потом не пришлось галопом бежать в Мексику. Или где там экстрадицию не практикуют? Немного приободрившись от моих увещеваний и телесного контакта, Сережа встает и идет доставать тарелки и приборы, а я возвращаюсь доставать Волкова. Тот сразу говорит, что вот прямо сейчас ему срочно нужен земляничный чай. Несколько секунд смотрю на него с подозрением, но все-таки иду заваривать напиток. Мне показалось или он на самом деле просто хотел от меня избавиться? — Марго, Полина в башне? — спрашиваю я, рассматривая жестяные банки с чаем. — Нет, — отвечает Олег одновременно с ИИ. — А где? — уточняю, внимательно приглядываясь к нему. — В банке, — сообщает он и даже бровью не ведет. — Ты что, следишь за моей сестрой? — Я за всеми вами слежу. Работа такая. Покивав, продолжаю периодически недоверчиво на него посматривать. А что? Я, вообще-то, младшая сестра и должна знать, крутит ли моя старшая с кем-нибудь лямур. Свежие сплетни сами себя не соберут. Ничего, от меня не так-то просто скрыть такие вещи. Я заканчиваю с чаем, помогаю Сереже и прошу Марго позвать Шуру, который замаялся сидеть без дела. Я даже предложила ему как-то присоединиться к нашим тренировкам, но наемник отказался. Сказал, что еще помнит того незадачливого наркомана, который напал на меня в квартире, и не хочет закончить так же, со статуэткой совы на башке. Подумаешь. Паприкаш получился просто отменным, впрочем, ничего другого от Олега мы и не ждали. Во время обеда я на пробу уточняю, во сколько моя сестра должна вернуться, и получаю от Волкова ответ, что примерно к четырем. После этого разглядываю невозмутимого наемника с еще большим подозрением. Шура сообщает о том, что Стрелков организовал слежку за моей машиной, и злорадно ржет, потому что бедные агенты уже пятый день по очереди тоскуют неподалеку от башни и не подозревают, что Волков устроил слежку за ними. Мне же выделили другой автомобиль, чтобы все это стадо не таскалось за мной по всему Питеру. — На отсутствие внимания теперь точно не пожалуешься, — бормочу я, вздохнув. Пару раз выгулять джип все-таки придется, чтобы не рождать у ребят подозрений. Закончив с обедом, мы с Шурой убираем со стола, пока Волков проводит инспекцию в холодильнике, чтобы потом заставить нас еще и поужинать. Сережа, который может обходиться пятью банками с газировкой в день, говорит, что будет ждать меня в офисе, и сматывается, дабы его не обязали участвовать в таком сомнительном мероприятии. Закончив с посудой, иду к нему. — Мы вроде бы собирались отдыхать, — напоминаю, застав Сережу за разглядыванием пустой стены. Присев рядом с ним на пуфик, беру его за руку. — Что такое, солнышко? — Картина полностью отреставрирована, — говорит он, не отводя взгляда от места, где она висела. — Я думала, с ней давно закончили. — Нет, я специально просил мастеров не торопиться, — признается Сережа, опустив глаза. — Сказал, что заплачу больше, если они будут возиться пару месяцев. — Ладно, разрыв шаблона ты людям организовал. Что тебя сейчас беспокоит? — Я так и не понял, хочу ли возвращать ее сюда, — очень тихо говорит Разумовский. Приобняв его, рассматриваю пустую стену, которая так и вопит о том, чтобы ее чем-то украсили. Я видела фотографии офиса до того, как Гром с Птицей навели тут свои порядки, и «Рождение Венеры» потрясающе вписывалось в интерьер, как и другие реплики произведений искусства. Майор и Чумной Доктор разгромили их все, и с тех пор Сережа ничего не возвращал. Но если картина готова, то это же отличные новости, верно? Можно снова повесить ее на место и любоваться шедевром сколько душе угодно. Вот только, кажется, счастье мое смотреть на нее больше не хочет. — Солнышко, что за история с этой картиной? — спрашиваю я, погладив костяшки. Сережа осторожно высвобождает руку и встает, проходится по офису до своего стола. Там рассеянно ворошит какие-то бумаги, а я уже начинаю думать, что он не ответит. Разумовский садится в кресло, стаскивает с документов скрепку и начинает вертеть ее. Оставив пустую стену, подхожу к нему и становлюсь рядом. — Я рассказывал тебе, что в детстве любил рисовать, — произносит он, а я киваю. — И музеи. В одном я и увидел «Венеру», и она произвела на меня просто огромное впечатление. Мне казалось, что ничего красивее не существует. Правда, потом я встретил тебя, и мое мнение изменилось. — Попытка засчитана, — улыбаюсь и ерошу ему волосы на макушке. — Что там с Боттичелли? — Да глупость, — бормочет Сережа, разгибая скрепку. — Я просто безумно хотел нарисовать ее. Понятное дело, что получалось, мягко говоря, так себе, но это была идея фикс. Я постоянно пытался, даже на уроках. Раньше тоже изображал известные картины, но «Венера» въелась сильнее остальных. Как-то раз учительница заметила, ну и высмеяла меня на весь класс, потому что извращенец и голых баб рисую. — Вот коза, — в сердцах выдаю и собираюсь убрать руку от его волос. Сережа ловит ее и подносит к губам, целует тыльную сторону. — Я сам виноват, — говорит он, кинув покореженную скрепку на стол. — Не надо было на уроке этим заниматься. — При чем тут это, Сереж? Ты же маленьким был, а она так с тобой… Нельзя так с детьми, уж учителя-то должны знать. Могла бы после урока поговорить, если ее так ущемляла тяга к творчеству. Поэтому и коза. Разумовский отвечает на мои возмущения слабой улыбкой и протягивает руки. Я с готовностью позволяю притянуть себя на колени и обнимаю его, целую доверчиво подставленную шею, глажу по взъерошенным волосам. Ведь отлично знаю, как важна для него физическая близость в моменты, угрожающие пошатнуть хрупкое душевное равновесие. У меня самой никогда не было проблем с учителями, никто не пытался высмеивать мои рисунки и стремление к искусству. Я тоже иногда забывалась и бралась за карандаши на уроках, но в нашей школе работали очень добрые и понимающие люди. Был только один инцидент в десятом классе, когда я отказалась стенгазету рисовать, потому что не успела бы справляться с уроками и занятиями в художественной школе. Тогда новая классная руководительница попыталась на меня наехать, но не тут-то было. Она еще не знала, что моя старшая сестра уже учится на юриста и загрызет любого за младшую. А теперь я представляю маленького одинокого мальчишку, за которого даже некому заступиться, и мне очень хочется вернуться в прошлое и всю душу из той тетки вытрясти. Нашла на кого кидаться. — Значит, «Венера» — очередной гештальт? — негромко спрашиваю, перебирая пряди. — Скорее, мечта, — говорит Сережа и улыбается. — И я не знаю, стоит ли ее возвращать. Особенно, если вспомнить, что Птица в ней спрятал механизм, который тайник с костюмом открывал. — Вот вообще не удивлена, — бормочу я. — Да и мечтаю я сейчас совсем о другом, — добавляет Разумовский, глядя на меня влюбленными глазами. — Поцелуй еще. Эту мечту я исполняю с большой охотой и продолжать исполнять ее могу еще очень и очень долго, позабыв, что мимо могут пройти Олег с Шурой. Под мягкими касаниями и легкими поцелуями Сережа постепенно расслабляется, отпуская детские страхи. Коснувшись губами скулы, вновь шепчу ему о том, как люблю его, а в душе очень жалею, что мы не встретились раньше. Гораздо раньше, желательно в школе, чтобы в подробностях объяснить некоторым преподавателям, что негоже быть такими овцами и отбивать у нашего чудо-мальчика желание рисовать. — Пойдем, — зову, соскользнув с Сережиных коленей. Взяв за руку, веду его к выходу из офиса. Разумовский не противится и даже вопросов не задает, демонстрируя желание отправиться со мной куда угодно, хоть на край света. Впрочем, место назначения гораздо ближе. Чуть-чуть пообжимавшись в лифте, мы двигаем в сторону студии. Там я роюсь в коробках, которые составила в дальний угол. Все купленные Сережей принадлежности в шкафы не поместились, потому что он немного переусердствовал, поэтому пришлось отобрать те, что не являются такими уж нужными, и вернуть в коробки. — Вот, — торжественно преподношу Разумовскому увесистый футляр. — Краски? — удивленно спрашивает он, приподнимая крышку. — Ага. Пальчиковые. Они, конечно, для малышей в основном, но и в нашем случае сгодятся. — Каком случае? — уточняет Сережа. Я вытаскиваю ноги из тапочек, затем стаскиваю с себя футболку и кидаю на пол. Туда же летит бюстгальтер, а после и шорты. Сережа заворожено смотрит, облизывает пересохшие губы и хочет что-то сказать, но передумывает. Я отпихиваю одежду подальше, оставшись в одних спортивных стрингах. — Не уверен, что правильно тебя понял, — все-таки собирается с силами Разумовский. Я беру его за плечи и тяну ближе, веду за собой к столику. Указываю на краски. — Они гипоаллергенные, подходят для тела. Ты же говорил, что любил рисовать, вот я и предлагаю попробовать снова. — Поцеловав его в покрасневшую щеку, шепчу: — Готова послужить для тебя холстом. — Я… Я же не умею, — на грани слышимости слабо возражает он. — Попробуй. — Снова касаюсь губами, но уже другой щеки. — Если хочешь, конечно. — Ася, — выдыхает Сережа, вцепившись в краски. — Ты слишком хорошего мнения о моей выдержке, любимая. — Я не против, если мы не остановимся только на рисовании, — доверительно сообщаю, легко прикусив кожу у него на шее. — Если честно, то я очень даже за. Он вздрагивает и ставит коробку на столик, отстраняет меня от себя и очень серьезно спрашивает: — Тебе не будет больно? — Уже нет, все закончилось. Что скажешь? — наклонив голову набок, осматриваю его. — Порисуем? Разумовский улыбается и тянется за красками.

***

Мы успеваем отмыть только половину моей спины, когда Марго сообщает о срочном звонке. Я подталкиваю довольного Разумовского, чтобы он принял вызов. Перед тем, как выйти из душевой кабинки, Сережа вновь притягивает меня к себе и приникает к губам, очень живо напоминая, как час назад оставлял по всему телу несдержанные влажные поцелуи. Застонав только от одного флешбэка, двигаюсь к нему еще ближе, зарываюсь пальцами в волосы, чтобы никуда от себя не отпускать. Плевать. Без нас разберутся. Как-нибудь, как угодно. Мне все равно, я уже не думаю о звонке, я чувствую вновь напряженный член, который прижимается к моему бедру, и хочу, чтобы он снова взял меня здесь и сейчас, вот у этой самой стены. Марго снова сообщает о срочном вызове. Я отрываюсь от Разумовского, полностью разделяя желание Птицы убивать. Сережа смотрит в глаза, тяжело дышит. — Иди, — хрипло говорю, лизнув его нижнюю губу. — Ответь на долбанный звонок и возвращайся. — Хорошо, — шепчет он и выходит из кабинки, но тут же возвращается обратно. — Перезвонят. Согласно киваю, а Сережа уже вжимает меня в стену и склоняется, чтобы коснуться губами груди. Марго напоминает о вызове в третий раз. — Иди, — повторяю, положив руку ему на затылок. Он согласно мычит, но вместо того, чтобы послушаться, проводит языком по соску, слегка прикусывает. Я цепляюсь за его плечи и умоляю: — Нет, не уходи, пожалуйста, не останавливайся. — Не буду, — обещает он прежде, чем сомкнуть губы вокруг соска. Марго прерывает нас в четвертый раз. — Да переведи ты их на автоответчик, — рычу я, едва не задыхаясь от его действий. — Будет сделано, Ася, — отзывается ИИ. — Как ты хочешь? — шепчет Сережа, опуская ладонь между моих ног, которые я послушно расставляю шире. Я пытаюсь сказать, но получается только невнятный скулеж через закушенную губу. Бросаю попытки и полностью отдаюсь во власть его пальцев, что дразняще кружат по еще чувствительному после предыдущего раза клитору. Сережа вжимается в меня сильнее, ускоряя движения, покрывает поцелуями плечо, отлично запомнив главную эрогенную зону, сводит с ума окончательно. Свободная рука водит по всему телу, куда только возможно дотянуться из такого положения. В конце концов, останавливается на груди, пальцы ласкают, играются, сжимают то сильнее, то совсем невесомо. — Ася, — зовет он, выдохнув. — Скажи мне, любимая, как ты хочешь сейчас? Я делаю над собой усилие и отстраняю его, поворачиваюсь к стене, ладони кладу на плитку. Подавшись назад, спиной чувствую тяжело вздымающуюся грудь. Сережа убирает волосы с моей шеи и вновь целует, кусает, лижет. — Хочу так, — говорю, прогибаясь под его рукой на пояснице. — Жестко. — Насколько? — Как в конце с наручниками. Сереже этого достаточно, он прекрасно помнит, о чем я говорю, мы тогда очень порадовались наличию звукоизоляции в спальне. Потому что он по моей же просьбе отпустил контроль и двигался так сильно и быстро, что никакой возможности сдерживаться не было. Крышу снесло у обоих. После, конечно, пришлось заверять его, что все отлично, и он не сделал мне больно, совсем наоборот. Разумовский тянет меня к себе, заставляет повернуть голову и целует, долго и сладко, в противовес моему ответу. А потом подталкивает снова к стене и делает именно так, как я и просила. Краска смывается не до конца. Не из-за того, что мы были заняты совсем другим и даже после изумительного громкого секса постоянно срывались на ленивые и спокойные ласки. К рисункам все-таки вернулись, но полностью стереть их не получилось, и у меня появились некоторые вопросы к производителям. Сережа очень переживал, но я заверила его, что совсем не против, если его творчество останется на мне подольше. Пусть. В следующий раз возьмемся за карандаши или кисти. Пока я высушиваю волосы полотенцем, Разумовский все-таки идет прослушивать автоответчик. В ванную возвращается уже одетым и смотрит на меня расширенными от испуга глазами. Мокрые волосы сразу перестают быть проблемой. — Ася, — шепчет Сережа, подходя ко мне. — Что? Что случилось? Рубинштейн? Пришельцы? Дьявольская пасть посреди города? Что? Не молчи, родной. — Ася, звонили из клиники. Анна мертва. Когда-то Сережа рассказывал, что у него в начале наших отношений частенько возникало желание стукнуть себя ботинком по голове из-за комментариев Птицы. В этот момент я полностью понимаю его. Уронив полотенце, бегу в спальню и быстро напяливаю на себя первые попавшиеся шорты и футболку. Вместе с Сережей, который уже успел позвонить Олегу, мы несемся к серой тойоте. По пути к нам присоединяется Шура, вызванный Волковым. Понятия не имею, зачем нам нужны два наемника во всеоружии, но я вот совсем не верю в то, что Анна скончалась от простой остановки сердца. Что-то не так. Врачи утверждали, что никакой угрозы нет, так почему она внезапно умерла? Я выруливаю с парковки через вторые, запасные ворота. Ребятки в костюмах караулят у главного выезда, а этот даже в плане здания не указан. Коротко о том, как Птица вмешивался в строительство, да. Олег предлагал вести машину сам, но я заверила его, что в состоянии не угробить нас на повороте, поэтому стараюсь подавить внутри нетерпение и ехать по правилам. Хорошо, что обходится без пробок, иначе я бы рванула пешком. В ПНД нас ждали, это становится понятно, когда врач Анны чуть ли не с порога рассказывает, как все было, как они пытались реанимировать женщину, но ничего не вышло. Дрожащими руками протягивает карточку, которую берет Волков. Я прошу показать мне тело, пока ребята разговаривают с докторами. Медсестры переглядываются, но одна из них выходит вперед и просит следовать за ней. По дороге повторно говорит, что произошло. Остановка сердца, никто не ожидал, все было нормально, а потом бац, и все. Я торможу в коридоре, задумчиво осматриваю медсестру, Татьяну. — Вы Марину знаете? — спрашиваю, оглянувшись. Никто за нами не пошел. — Она с Анной работала. — Конечно, — кивает девушка. — Недавно к нам устроилась. Мне повторно хочется приложиться лицом о ботинок. — Где она сейчас? — В процедурке была. Я могу проводить. Но вы же хотели… — А далеко процедурка? Вы мне скажите, я сама найду. Татьяна растерянно говорит, в какую сторону отправиться и где именно свернуть. Я оставляю ее и решительно шагаю вперед по коридору, очень стараясь не накручивать себя. Может, все не так, как я думаю. Рубинштейн пичкал бедную женщину серьезными препаратами, которые выжгли ее сознание дотла. Может, они и на сердце повлияли. Но врачи говорили, что угрозы нет. Остановившись, без предупреждения толкаю дверь с надписью «Процедурный кабинет». Медсестра здесь одна, рукой в перчатке перебирает какие-то лекарства в шкафу. При моем появлении испуганно вздрагивает и оборачивается, но тут же облегченно улыбается. — Здравствуйте, Ася Юрьевна, — говорит девушка, захлопывая дверцу шкафчика. Ее лицо мрачнеет и обретает очень печальный вид. — Уже знаете, да? Так жаль, я думала, что она поправится. Совсем не ожидала, что все вот так… Медсестра замолкает и разводит руками. — Смерть случается, — произношу я, заходя в кабинет. — Марина, хотела поблагодарить вас за то, что заботились об Анне. Вы очень добры. — Пустяки. Это же моя работа. — Ваша работа приносит пользу людям, вовсе не пустяк, — говорю я, остановившись рядом с ней. — Вениамин Самуилович вам это в уши заливал? Наверно, еще и Мариночкой звал? На секунду выражение ее лица меняется, но вот она уже стоит и растерянно хлопает ресницами, рука за спиной. Я пригибаюсь, уворачиваясь от скальпеля, ухожу влево и с силой толкаю ее. Она снова пытается напасть, однако острое лезвие моей шеи снова не достигает. Перехватив ее руку, сильно выкручиваю. Вскрикнув, Марина роняет скальпель, пытается отпихнуть меня. Почти удается, я даже выпускаю ее. — Тебе-то до этой бабы какое дело? — зло спрашивает она, потирая запястье. — Не ври, что родственница, я все знаю! Ты постоянно мешаешься под ногами у него! Из-за тебя его даже арестовали! — Ох, Марина, — шепчу я, качая головой. Улучив момент, когда девушка попытается сбежать, бросаюсь ей наперерез, блокирую удар и на сей раз бью сама без какой-либо жалости. Ее голова дергается в сторону под аккомпанемент болезненного стона, а я уже прижимаю дурочку к стене и давлю предплечьем на шею. Одну руку перехватываю, чтобы не пыталась меня достать, другой она вцепляется в мой локоть, отчаянно стараясь отодвинуть его. — Ты не понимаешь, — хрипит Марина, дергаясь. — Он великий человек, он спасает людей! Его открытие принесет столько пользы, а ты сопротивляешься! Да я бы плакала от счастья, если бы он выбрал меня! — Плакать будешь, — обещаю, надавив сильнее. — Но не от счастья. Чтобы этот ублюдок выбрал тебя, ты должна была очаровать Разумовского, а Сережа на психопаток не клюет. Стой смирно. — Дура! Ты слишком тупа, чтобы понять всю важность этих исследований! Ничего, еще узнаешь… Что я там должна узнать, она не договаривает. В мозгу буквально выстреливает воспоминание о теле на полу в башне. Вот черт. Я резко хватаю ее за щеки и сильно сжимаю, не давая сомкнуть челюсти. Она начинает дергаться с удвоенной силой, свободной рукой колотит по плечу и везде, куда достает. Давлю еще больше. Нельзя дать ей сдохнуть. И не из-за морально-этических соображений. Я освобождаю ее горло, хватаю за волосы, резко отклоняюсь в сторону и бью чудесную девушку Марину коленом прямо в живот. Та хрипит и кашляет, сгибается и на секунду теряет контроль. Из ее рта выпадает небольшая прозрачная капсула, которую я тут же давлю ногой. Окончательно озверев, Марина умудряется оттолкнуть меня и бежит к двери. Вот только зря, там ее тут же ловит вовремя появившийся Птица, прижимает спиной к своей груди и берет тонкую шею в захват. — Из-за чего бой? — буднично интересуется он, перехватив руку, которой девушка пытается двинуть ему по лицу. — Она с Рубинштейном, — сообщаю я, выдохнув. — Какая чудная встреча, — говорит Птица, сжав девушку сильнее. Та хрипит и остервенело вырывается. — Не трясись, я тебя не убью. Моя душа не захочет, чтобы я пачкал руки. А вот так, — он с силой вдавливает предплечье в ее шею, — вполне сойдет. Пернатый без всякой осторожности роняет лившуюся чувств Марину на пол и переступает через нее, чтобы подойти ко мне. Приподняв бровь, рассматривает мои руки и кожу в вырезе футболки. Везде на коже еще осталась краска. — Веселились без меня? — насмешливо спрашивает он, наклоняется и целует сначала одну ключицу, а потом другую. — Совсем не честно, душа моя. — У нас еще набор остался, — говорю я, быстро чмокнув его в губы. После подхожу к Марине и принимаюсь ее обыскивать, чтобы исключить сюрпризы.