Рана

      Мир — полупрозрачный золотой свет на листьях, пыльной серовато-оранжевой тропинке, на кончиках темной травы, — стал нереальным за грязной стеклянной призмой.       Тарахтел мотор, вещи, те, что удалось запихнуть в багажник, шумели, переворачиваясь и шелестя по грубому чёрному ковру. Запах машины вызывал тошноту, и горечь вкупе с тяжестью в груди заставила меня открыть окно. Я вздохнула хоукинский воздух не в последний раз, но прощаясь, и бросила взгляд на неё. Огненная густая шевелюра, такая тёплая на контрасте с холодными глазами цвета грозового неба. Я подняла дрожащую руку, но вместо девушки мне в ответ помахал другой — юноша с мягкими чертами лица, точеным подбородком и чёрными лоснящимися волосами. Та отвернулась, будто скрывая слёзы, и уткнулась в плечо высокой девушки с ярким макияжем, размазанным, как масло по хлебу.       «Хоукинс, до встречи», — хотела сказать я, подумала о письме и не смогла. Мои мысли, всегда бурные, не имеющие четкой формы, перепрыгивающие с места на место, застыли, как в мёде, и их затопило скорбью.       Как я могла думать о ней, когда его больше нет?       Я свернулась на заднем сиденье, поджав ноги к груди, и стараясь дышать тише, плакать незаметней, не сопеть. Все давно всё выплакали, и лишь я оставалась в болоте, вязком и холодном, и позволяла себе тонуть. Я плакала каждую ночь и каждое утро, стоило лишь оказаться подальше от остальных. Однажды, когда мы с Дастином и Майком проезжали мимо разрушенной хижины, я не сдержалась — попросила подождать меня, а сама ушла, чтобы, уткнувшись в хранящий слабый запах подушку, похныкать. Я не услышала, как Дастин вплыл в комнату, а когда увидела — наши глаза, красные и заплаканные, сухие и удивленные, встретились. Он смущённо отвернулся, пробурчал, что Майк уехал, так как у него появились дела, извинился и ушёл.       У Майка и вправду были дела. Когда я позвонила ему, выяснилось, что у его младшей сестры отравление, вызывали скорую. Я пожелала Уилерам удачи, передала привет Нэнси и бросила трубку.       А сейчас я находилась буквально в нескольких сантиметрах от Джойс, Уилла и Джонатана, которых последние события сломали не меньше меня, и эгоистично плакала. Лишь бы не услышали. Лишь бы не спросили из вежливости: «Как ты?». Как я, Уилл? Как я? Потеряла папу. Рассталась с друзьями. Потеряла её…       Стёрла слёзы с шероховатых, пылающих щёк.       Её.       Я закрыла глаза, выпрямилась, успокоилась. Точно силы не покинули меня и я погрузилась в междоразум, как я сама его назвала, часто проводя время с гиканутыми мальчишками. Тёмное, пустое, тихое место, где я невесома, и предо мной — бесчисленные, но невидимые тропы, ведущие ко всем существующим сознаниям. Правда, сейчас это была простая чернота, и сквозь неё я ощущала свет, жар, увлажняющий подмышки и заставляющий стекать пот по линии позвоночника, духоту, сжимающую горло и мягкое сидение под собой. Я безуспешно искала её и нашла лишь в нарочито ярких, окрашенных радостью воспоминаниях.       Макс толкнула меня, крикнула: «Давай!». Я кое-как устояла на катящимся чуть быстрее улитки скейте, ускорилась ударом ноги о нагретый бетон. Ветер, ранее стоячий, взбаламутился. Он обласкал мои щёки и подбросил пряди волос, выпавшие из причёски. Я почти упала, удержалась, сделала ещё бросок, и вот уже неслась вниз по гладкой дороге без машин и льда, который так ненавидела зимой, потому что вечно поскальзывалась.       — Осторожнее! — я была так рада, что научилась ездить на скейте, что не замечала скорости и забыла, что даже кажущиеся гладкими дороги имеют свои нюансы. Колесики скейта, разогнавшись, разогревшись, подпрыгнули на каменной крошке. Я опасно накренилась и, чтобы не свалиться, резко вильнула влево. — Оди!       Даже мягкий зелёный газон, похожий на тонкий ковёр, не остановил стремительное скольжение. Я испугалась, выехала, не соображая, на чей-то участок и со всей дури врезалась в мусорный бак. Нагретый металл ударил в грудь. Скейт исчез из-под ног. Я успела лишь уцепиться за обжигающие острые края, с которых свалилась крышка, и вместе с мусором познакомилась с теплой твёрдой тропинкой. Я услышала, как завозились внутри двухэтажного белого дома, и страх похлеще, чем при встрече с монстрами Изнанки сковал мой разум и выжил все силы из конечностей.       Сейчас мне влетит, и Хоппер будет недоволен, что его дочь, дочь шерифа, вторгается на чужую территорию и мусорит…       — Валим! — крик Макс, её руки на плечах. Я сообразила, что нужно не забыть скейт. Потом грохнула дверь, и на нас закричал глубоким мужской голос.       — Эй, дрянные детишки! Негодники!       Но мы уже скрылись, только пятки сверкали.       Если Хоппер о чем-то узнал, он не сказал, даже не отругал.