Рана

      Я вернулась в реальность, пропахшую приторно-сладким освежителем воздуха, лишь усугубившим мое состояние. Уилл сидел рядом и был сосредоточен на тетради, в которой быстрыми и режущими, как удары меча, движениями что-то рисовал. Джонатан дремал, прислонившись к стеклу и качаясь в такт движению машины. Джойс дышала ровно, и глаза её — всегда тревожное море цвета обсидиана, — вглядывались в неизвестность. Я вдруг поняла, что по-настоящему могла различить цвет глаз только у Макс. У остальных все они были тёмными, чуть ли не черными. Возможно, это связано с тем, что я никогда не смотрела на лица долго и опускала голову, даже когда играла в агрессивные гляделки с шерифом. Но с Макс все было иначе. Одного мимолётного взгляда хватило, чтобы запомнить этот невероятный цвет.       — Что рисуешь? — спросила я Уилла, и тот вздрогнул, повернулся ко мне, и мне показалось — он испугался, как если бы снова очутился в Изнанке. А после неуверенно протянул мне тетрадь. Я взяла её бережно, некой стрункой души зная, сколько значит для него рисование. Сердце мое подпрыгнуло, стукнувшись о рёбра, как голова Джонатана, когда мы проезжали по очередной кочке. Там были мы: я, Майк, держащий меня за руку, Лукас, Дастин, сам Уилл и Макс. Мы улыбались, и так искусственно выглядела улыбка на лице младшего Байерса, точно рисовать себя было как резать собственные запястья. Возможно, так он выражал свою обиду на судьбу, улыбаясь сквозь боль. Я вернула ему тетрадь и положила руку на его тёплую, почти горячую, и скользкую ладонь.       Не все ещё кончено, убеждала себя. Теперь у меня появился брат.       А потом я, сама не зная зачем, попросила:       — Дай ещё подержать. Пожалуйста.       — Конечно, — Уилл неуютно скукожился, но отдал мне тетрадь. Я прошлась пальцами по нарисованному грифелем лицу Макс Мэйфилд, и как всегда в груди потеплело и в животе словно расцвёл поющий цветок. Мне стало ясно, как грубо я ошиблась, не обращая внимания на зреющее во мне все эти месяцы чувство и умолчав о нем подруге. Я должна была сказать. Должна была… как там говорят? Расставить все точки над «i».       Майк, Макс, Хоппер… Хоппер. Что бы он сказал, узнав, в какой запутанной ситуации я оказалась? Наверное: «Решай сама, пора повзрослеть».       Вот есть огненная копна непослушных волос, а вот — маслянистый блеск, похожий на тьму. С одним привычно, легко. С другой — весело, интересно и свободно. Майк был первым из мальчишек, проявившим ко мне доброту. Именно он научил меня столь важным словам, как «дружба» и «доверие». Он показал, как ценны друзья и какая тонкая грань пролегает между дружбой и любовью. А Макс… та была бурей, в которой безопасно. Которая принимала её со всеми странностями и радовалась им вместо того, чтобы избавиться и заменить нормой по человеческим меркам. Она научила меня кататься на скейте, что должно быть не свойственно девчонкам. Подарила свои комиксы о Чудо-Женщине, ныне лежавшие в моем рюкзаке. Рассказала, что жизнь не заканчивается на мальчиках.       Каждый внёс в меня нечто своё, и обоим я была благодарна и обоих любила.       Но было нечто ещё, и об этом я думала всю дорогу до первой остановки. Я не знала, как перевести хаос мысли в слова, понятные людям. Я могла перевернуть игральную доску, чтобы объяснить природу другого мира, тыкнуть в себя, если кто-то видел татуировку на моем запястье. И даже когда мой словарный запас заметно расширился, было трудно раскрыть душу, пользуясь только языком.