Рана

      Мы нашли мотель, однако, в связи с нехваткой финансов, пришлось тесниться в одной комнатушке, обжитой тараканами и со странно хрустящим полом, будто, шагая, мы давили тысячи крохотных черепков. Я смотрела, как рисует Уилл и спросила, как он это делает.       — Да все просто. Беру и делаю, — он пожал плечами. — Линия за линией. Изгиб за изгибом.       — О, — Джойс выглянула из ванной с мокрыми волосами и сигаретой в руках. Она довольно улыбалась и чуть ли не мурчала. — Учишь Оди рисовать?       — Я не смогу, — сказала я. — Для этого нужен та… талант.       — Каждый может научиться, — заметил Джонатан, подкидывающий над потолком бледно-голубой антистресс. — Я вот не умел раньше фотографировать и ничего прекрасного в полёте птиц и бликах солнца меж листьев не видел. А потом взял и попробовал.       Мне понравилась идея взять и попробовать. Кажется, Уиллу тоже, и он вручил мне набор своих карандашей и тетрадку. Я стала рисовать. Образ пришёл сам собой, точно ждал на поверхности сознания, когда же ему дадут выход. Я рисовала медленно, стараясь сделать более похожим на реальность и повторяя штрихи Уилла. Когда я вручила ему свою работу, вся семья уже была в сборе и склонилась над моими первыми начинаниями.       Джойс вздохнула. Уилл положил руку на мое плечо.       — Что это, милая? — спросила она, наверняка зная ответ.       — Лаборотория. Это штука, полная воды. Благодаря ней я искала людей.       — Камера сенсорной депривации, — одними губами произнёс Джонатан и вручил рисунок мне. — Сохрани его.       Почему оно? Ни монстр, ни «папа», никто из родных. Эта камера, каждое погружение в которую будоражило и пугало открывавшимися передо мной возможностями. Ах, вот бы сейчас узнать, как там друзья! Просто дать себя поглотить белому шуму, слиться с ним, и в его глухом междоразуме найти ответы на все вопросы.       И уже ночью, когда все, кроме меня спали, и я прижимала к груди свои жалкие каракули, мысль, несколько раз посетившая меня, вернулась и обнажилась — так открывался красный, точно подсвеченный изнутри, портал в темный мир. Я поймала её, как снежинку на своё первое Рождество, и дрожь возбуждения прокатилась по телу. Приложила пальцы к губам, столько раз поцелованных Майком. Вот в чем было дело. Вот чем Макс отличалась от Майка. Она ничего не требовала, будучи знакомой с «супергероем». Она меня даже супергероем не считала. Макс видела во мне меня, в то время, как Майк, казалось, был влюблён в саму мысль встречаться с человеком со способностями, как у персонажей обожаемых им фильмов.       Возможно, поэтому он никогда не мог сказать, что любит меня. Никогда и ни за что бы не признался, что его заводит просто факт поцелуя с суперогероиней, и эта «не-любовь», отлично замаскированная под искреннее чувство, осталась в Майке с двенадцати лет. Не Майк полюбил меня, а после я полюбила его, нет. Это было… это была…       — Макс, — тихо, точно зов отсюда туда, на Ту Сторону.       Но я далеко от них обоих, чтобы, как это возможно, объясниться. В то время я была ещё наивной и не знала, как американцы старой закалки ненавидели «голубых» и «розовых», ведь так твердит говорящий ящик. Я хотела спросить совета у Джойс, ведь она женщина, а женщины сведущи в таких делах — так мне сказала Нэнси.       Я вспомнила нас в фото-салоне, разодетых красивее принцесс из детских книжек. Её рука в белой атласной перчатке на моей талии. Её алые губы расходятся в улыбке, веснушчатые загорелые щёки тёплые на ощупь, когда я стираю с неё каплю растаявшего мороженого. Макс… Макс, Макс, Макс… эти глаза. Эти волосы светлее пламени. Эти сильные темные от солнца ноги, седлающие скейт.       Я вздохнула, и в этом вздохе была невысказанный нежность, щемящая и непонятная. Мне не просто хотелось быть с ней. Поцелуев бы мне было мало, её присутствия и взгляда тем более. Я пришла к мрачному выводу, что это как голод, но без сосущей дыры в животе. Мне хотелось взять Макс всю и делать нечто страстнее поцелуев, и чтобы каждая клеточка моего тела вибрировала от сладкого, любовного жара.       Я уснула, запутавшаяся пуще прежнего, и мои сны, окрашенные розовым и желтым, были о том, как Майк и Макс рвут друг другу волосы, будто угодили в один из мелодраматических сериалах, которыми я засматривалась во время своего вынужденного заточения. Мне снился и Хоппер. Он взлохматил мои кудрявые волосы и, улыбавшись, спросил самый глупый вопрос из возможных: «Вафли любишь?». Конечно люблю, пап.       Я полюбила Макс Мэйфилд, свою подругу, которую когда-то считала соперницей. Они хотели заменить ею меня. Он хотел. Так я думала, пока дом Байерсов не стал базой для единственных людей в Хоукинсе, что видели в творящихся странностях смысл и пугающую, извращённую логику обитателей другого мира. Пока я не разбросала демогоргонов, будто кегли, не переломала им все кости, ведь они хотели сожрать моих друзей. Я снова увидела Майка, Дастина, Лукаса, Нэнси, Джонатана, Джима и Джойс, познакомилась с Уиллом, Стивом и Макс. И поняла — ох, черт, они не хотели ничего плохого, это просто я ревнивая дура.       Мы все ещё ехали. Уилл рисовал, Джонатан сменял мать, когда та уставала, мы останавливались, ходили в туалет, снова ехали и наконец останавливались на ночлег. Поездка до Мэна стала рутиной, которой не было конца и которая не имела чёткого начала. Как заклинившая плёнка. Как пространство между кадрами. Уилл учил меня рисовать, и не сказать, что мне это нравилось. Нет, мою душу тянуло к творчеству, но другому. Я хотела описать мир вокруг себя столь же метко и кратко, как Стивен Кинг, и со свойственной Брэдбери претенциозностью. Правда, почерк оставлял желать лучшего, грамматика и подавно.       Пару раз, стоило всем покинуть номер или оставить меня одну в машине, быстро переключала радио на белый шум, перевязывала голову повязкой, которую тоже всегда носила с собой и пыталась вернуться в темноту. Иногда рука тянулась к высокой полке, с которой нужно было что-то достать, или к мужчине, который по-хамски разговаривал с Джойс. Ничего не получалось. Чувства застряли во мне, будто вода в засорившейся трубе, и ничто не могло вырвать их, высечь о них искру, что всплеском энергии разносит стекла и дробит камни.       Это выворачивало наизнанку. Внушало мысли о своей бесполезности и глупости. Я низкая. Пугливая. Не социальная. Скупа на слова, как малый ребёнок, и всегда, когда чем-то недовольна, показываю это. Кто я без дара? Мысль, болезненная, как сухим полотенцем по ссадине, посещала меня: смазливая плакса без талантов и стремлений.       Никто.       Эту мысль сменила другая, не менее отвратная. Друзья не лгут, говорил Майк и я повторяла за ним, потому что «Друзья не лгут» — залог безопасности, этакое кредо, о котором я неустанно повторяла всем, кто делал не то, что хотелось мне. Но это я поцеловала Майка перед отъездом. Это я соврала ему.