Рана

      Макс была бойцом, и главным её оружием был язык, острее которого на свете ещё не было. Она могла убить человека одним своим насмешливым взглядом и саркастичным замечанием. Не родился ещё человек, способный дать ей достойный отпор в словесном поединке. Стив Харрингтон? Он комарик по сравнению с ней. Лукас Синклер? Шутите? Он застывает при виде неё, как олениха в сиянии фар.       Но ни разу ещё её оружие не пронзало меня. Я лишь ощущала остроту этого невидимого меча, могла дотронуться до него кончиком пальца и кое-чему поучиться. Но никогда, ни разу за все это время Макс не хотела меня ранить. Ведь мы подруги. А подруги — как сестры, мы должны держаться вместе и дорожить друг другом.       Однако саркастичная манера говорить и пылкий нрав не выжгли из неё человека, человека ранимого и сочувствующего. Она искренне хотела дружить с кучкой задротов во главе с Майком Уилером и помогала строить баррикады, когда тьма спустилась на Хоукинс. Она берегла моих друзей, пока я не вернулась. А потом я стала её беречь даа вот не смогла.       И та ранимость, хорошо скрытая в душе девушки, вышла наружу и сломала Макс, когда пред командой предстало ужасное зрелище: десятки оживших, созданных из человеческого мяса склизких щупалец с ядовитыми зубами на концах вонзались в тело Билли Харгроу. Они жрали его. Они его потрошили. А потом он просто упал с кровавым цветком на груди.       Я думала, это просто сон. Я стою рядом с рыдающей Макс, касаюсь её волос, ещё сохранявших запах апельсинового шампуня, и мои руки ласкают её щеки. Я говорю в её заплаканное лицо: «Макс, Макс, все хорошо, все это уже произошло». Страшно было смотреть в её полные слез глаза и как дрожат её губы. О, этим зрелищем можно убить, и я умираю. Я не хочу, чтобы она страдала. Только не Макс. Только не моя Макс, научившая меня кататься на скейте, объяснившая, что я нечто большее, чем просто приложение к Майку, что я имею право чего-то не делать. Но я могу и делаю. Я хочу спасти Макс, вытащить из этого омута чёрного необъятного ужаса, в котором отражается уродливая смерть её брата.       В тот день я чувствовала, что совершила измену. Дейв Прескоп, как обычно, толкнул меня в плечо якобы случайно, я обронила рюкзак, и мои учебники рассыпались по полу. На них топтались грязными кедами и зимними ботинками, ведь летнее тепло ушло. Мне пришлось собирать их, чуть не ломая пальцы и слабо надеясь, что Уилл найдёт меня и поможет. Как странно… за этот месяц я стала зависеть от него, как он некогда зависел от Джонатана.       Подняла глаза и увидела чертовски гладкие, как атлас, светло-бежевые ноги. Они принадлежали Сидни, черноволосой девушке с толстыми, как у ботанов, очками, и только сейчас я заметила на ней красную юбку чуть ниже икр. Почему-то мне стало неловко, так неловко, что я перестала дышать. Но я не могла отвести от неё взгляда. От этих ног и этих круглых, мягких бёдер, обводивших два полумесяца едва видной задницы.       Я быстро собрала книги и ушла. На Сидни я не могла смотреть, впрочем, в тот день я вообще не могла ни на что смотреть и нормально себя вести. Хотя что такое нормально в моем случае?       Сердце билось меж рёбер, как заводная игрушка, когда я мыслями возвращалась к тому эпизоду, и могло разорваться, когда наступила физкультура. Мы бежали вокруг зала, и я смотрела на своих одноклассниц в облегающих шортиках и на одноклассников в мокрых от пота майках. У одних красиво вздымалась грудь, у других двигались бицепсы, точно в замедленной съёмке. Я видела капли пота, застывавшие между мгновениями. Слышала шум крови в ушах.       — Джейн! — я очнулась, когда парень по имени Карл кинул мне мяч. В этой школе в бейсбол играл не только мужской пол, но и женский, и у нас неплохо получалось. Сперва я хотела откинуть мяч и даже протянула руку, и уже мозг спас меня от сокрушительного провала. Я подпрыгнула, схватила увесистый мяч и бросилась прочь. Перед глазами стояли волосатые подмышки Карла, когда он пасовал мне, и его растянутые в тот миг мышцы. Я врезалась в девочку из команды противника, Келли, и помню — моя ягодица столкнулась с её бедром, когда она попыталась отобрать у нас победу. Я успела кое-как бросить мяч, прежде чем упасть. Но он не долетел и подскакал по земле… в сторону движущихся тел, готовых разорвать друг друга за него.       В раздевалке я, как обычно, видела девушек в лифчиках и трусах, мокрых, подтянутых и довольных. Но тогда все было иначе. Во мне будто горел костёр, и он швырял в легкие свои алые, обжигающие искры. Я с пылающими от смущения глазами тупилась в пол и молча переодевалась.       Я пыталась представить Макс такой же. В трусах, лифчике, а может и полностью обнаженную, как я в зеркале. Но у меня разболелся живот, как при запоре и месячных, и я откинула этот образ: её в красно-желтой футболке и без штанов, её в нежно-розовом бюстгальтере, как у Сидни. Я побежала в туалет, думая, что описалась. Но это была не моча и не кровь. Просто липкая, непонятная субстанция.       Я умирала от жара.