Рана

      Тень наступала. Тень в небе, а может, она и была небом.       Я бежала, спотыкаясь, раня босые ступни и сбивая колени в кровь, и я плакала. К груди прижато письмо. Дул ветер, сильный, шквальный, охваченный алым пламенем. Я бегу, и в мягкую кожу между пальцами вонзилось нечто острое и холодное, что я не сразу осознала эту боль.       Письмо, предназначенное Майку Уилеру, смыло штормом. Я беззвучно кричала, падая. Хватаюсь за ступню, переворачиваюсь на бок. Рыдания сдавливали горло, выжимая вопль, выдавливая эту боль, эту, Боже, невыносимую боль наружу. В моей ноге, пройдя насквозь, торчал огромный белый коготь, по которому бегали крохотные, только вылупившиеся пауки. Они вонзались в красное мясо. Они пили мою кровь. Они с хлюпаньем залезали в мою рану, а я все кричала, кричала, кричала…       — Макс! Майк! Папа! Кто-нибудь, пожалуйста!       Но никого не было. Хоппер мёртв, его стёрло в порошок и развеяло по охваченному огнём и дыму лаборатории, неуютной, горячей от пожара, вдалеке от поверхности и родных. Макс тоже нет. Она в Хоукинсе с Лукасом. Майка нет даже в моем сердце.       Я, давясь слезами, всхлипнула. По окну бил ледяной осенний дождь и скреблись длинные чёрные ветки в подмороженные окна. Мне казалось, я умерла, но я была жива. В комнате царил холод и бродили тени, в которых мне чудился доктор Бреннер и Джойс, крайне расстроенная, что я уродилась неправильной. Меня охватила, точно обнимала смерть, отчаяние, и я спряталась под тёплое, ещё более тёмное одеяло.       Там было хорошо и спокойно.       Достала из-под подушки комиксы, полистала. Вот бы быть, как Хэл Джордан, и взмыть выше Земли, в пространство тьмы, одетое в звездное платье. Вот бы создавать все, что душе угодно, спасать людей, быть полезной. Я так думала, пока смотрела на зелено-бело-чёрные картинки о злоключениях великого Зелёного Фонаря. Он был не так крут, как Чудо-Женщина, но на тот момент я просто не знала о Бэтмене — в будущем он станет моим фаворитом.       Макс… Макс… Макс…       Я заткнула подушкой уши, чтобы перестать слышать, как заливисто поют хрустальные колокольчики её имя. Я не люблю её. Невозможно полюбить того, кто так далеко и глупо осознавать это лишь после расставания. Она мне ни разу не написала. Она не беспокоится обо мне. И я о ней не беспокоюсь.       Но это было ложью. Я думала о том, как сейчас Макс трудно. Как она, как я, плачет по ночам, а утром делает вид, что все в порядке. Ночами она видит, как Билли умирает, утром — подъем, завтрак, уроки. Мне хотелось быть рядом, утешить её. Это тоже невозможно.       Вырванный сорняк успел пустить корни и вырасти снова. Теперь ни один день, ни одна бессонная ночь и ни один удар судьбы не проходил без невидимого присутствия моей подруги.       Я заснула.       …но тот сон был серебряным, без когтей и шипов, гребнем раскинутых на горизонте, как горы. Трава под ногами была мягкой, воздух, пьяный летом, нежным и лёгким. Я сделала шаг, и ничего не произошло, лишь шевельнулась полупрозрачная завеса.       — Оди?       Обернулась. Никого не было.       — Оди, ты слышишь? Оди!       И проснулась. Дождь осел на вспотевшем окне каплями, сверкающими, как драгоценные камни. Занимался рассвет.