Рана

      Вокруг царил беспросветный мрак, ровный, а в нем уже пустота. Это был междоразум, каким я его запомнила.       Она плакала, вжимаясь в куртку своей матери, измотанной и подавленной. У обеих рыжие волосы, заплетенные в косы, и красивые светло-синие зрачки, обведённые покрасневшими белками и сетками лопнувших сосудов. Я подошла ближе и услышала:       — Теперь здесь будет наш новый дом, Максин. Ты счастлива? О, скажи, скажи что ты счастлива, доченька…       До меня дошло эхо её мыслей, тихое, как шёпот в галдящей толпе:       — Я хочу, чтобы все было по-прежнему…       — Макс? — я сперва не поверила своим глазам, и лишь затем осознала: это не может быть сном, ведь она, моя любимая ошибка, здесь. Я побежала к ней, выкрикивая имя, и успела коснуться рукой её теплой кожи, когда мираж развеялся. — Макс? Макс! Макс!       Одинокая. Сломанная. Неправильная.       С каждым месяцем эти сны становились все чаще и яснее. Из летних мгновений, проведённых вдвоём, они обретали форму темноты, и мне становилось понятно, где я и что я. В какой-то момент, ближе к Хеллоуину, я задумалась, а не сошла ли с ума.       Вернулись мои попытки использовать силы. Я запиралась у себя, завязывала глаза и ловила нужную волну. Я прыгала в этот колодец неизвестности, но ничего не получалось. Предметы, на которых я сосредотачивалась, не летели ко мне в руку, точно на веревочке, и не сжимались как под прессом. Я лишь видела сны.       Дастин рассказывал, как прокатился на слоне. Лукас находил в своей комнате демогоргона. Майк и Стив стали злейшими врагами и сражаются на мечах за сердце Джойс Байерс. Эротические сны, где я и певица Кейт Буш в одной постели, и я просыпалась до того, как снимала с неё одежду. Когда я возвращалась в погружённый в сумрак комнату, на губах ещё зижделся клубнично-сладкий вкус губ. Но между бредом, пугающим и смешным, и почти явью, как в отражающих друг друга зеркалах, я видела Макс.       Она стояла на ватных, подгибающихся ногах у надгробия. Её черно-серое платье, будто живая тьма, развевалось на стылом осеннем ветру. Рядом с ней никого не было. Билли в могиле вот уже несколько месяцев, а Макс все ещё в чёрном платье, и её сердце сковано льдом. Она коснулась холодного камня красными от мороза подушечками пальцев, смахивая с краев коричневые сухие листья, и вздохнула, как после нырка, глубоко и с трудом.       — Иногда, — сказала Макс. — Я хочу все отдать, чтобы не желать тебе смерти в прошлом.       Старое растворилось в дыму, пришло новое: она смотрела на Лукаса, высокого, как фонарный столб, и хорошо сложенного. Я подошла ближе, разглядывая их лица. Макс смотрела на Лукаса испепеляюще, тот с горечью и тоской.       — Ещё не поздно все исправить, Макс, — голос его дрожал. — Пожалуйста. Мы же рядом.       — Ничего. Уже. Не. Исправить.       Появилась дверь, деревянная и со множеством следов от частого использования. Она хлопнула этой дверью, и Лукас исчез, отсечённый от Макс — корни от лука, ребёнок от пуповины матери. Макс плакала, прислонившись к стене. Мне хотелось обнять её, прижать к себе и вечность шептать: «Все будет хорошо, милая. Я помогу, я найду способ помочь тебе». Другая же часть меня кричала, разрываясь на куски от негодования: куда пропал Лукас? Почему не стучит? Почему не пытается сделать хоть что-нибудь?       В четверг тридцать первого октября я не пошла в школу, проснувшись с тяжёлой головой. Я почти ничего не соображала, и из носа у меня текли сопли. Я просила Джонатана придумать что-нибудь, как он придумал для Уилла, чтобы Джойс не узнала. Но это же Джойс. Мало что удаётся скрыть от неё.       Я старалась поправиться к Хеллоуину, помянутая, что еще ни разу его не праздновала. У меня был готов костюм. Я хотела насобирать сладостей, в особенности вафель, если это возможно. И именно сейчас я заболела. Ха-ха-ха. Именно сейчас… после сна, где Макс, отдуваемая всеми ветрами, сидела на скамейке в трейлером парке, слушала музыку и не замечала, что ноги у неё босые, а рукава короткие, что холод дышит, лохматя волосы и обрызгивая румянцем лицо.       Градусник показывал, что у меня температура выше тридцати семи. Разум, мятый, потрёпанный, не слушался меня. Я впитывала, как губка, разговоры Джонатана и Джойс, обещавшей вызвать врача, если температура продолжит повышаться. Я слышала их из вакуума. Как через склизкую, похожу на сползающую кожу мембрану портала. Приглушенно и неестественно…       — Ты пойдёшь на Хеллоуин, — Уилл. — Обещаю.       — Мой костюм… — в горле першило и горело. — Он в шкафу… возьми его…       — Нет уж, — он снисходительно улыбнулся. — Я точно не Зеленый Фонарь.       Я провалилась в чёрный сон.       Это видение говорило со мной рекламой готовых завтраков, запахом яичницы, чертовски мной ненавидимой, стуком подошв по стёртому полу и храпом. Я отворила эту дверь и вошла в сон о Макс, собирающей банки из-под пива со стола. Её мать спала на диване, её огненные волосы потемнели без мытья и под гнётом тревог. Сама Макс будто застыла. Невыразительное лицо, мёртвые глаза, белая кожа, с которой смахнули веснушки, как пыль. Она вынесла мусор и стала завтракать. Я слышала в её ушах музыку. Она тоже любила Кейт Буш, вот только это была моя самая нелюбимая песня. Больно, знаете, депрессивная.       Макс вышла из своего крохотного домика на окраине Хоукинса, и на её взрослом теле как-то неестественно смотрелся костюм Майка Майерса, что уж говорить о маске, болтавшейся на ухе. Видимо, в честь Хеллоуина в старшей школе Хоукинса было решено весь день ходить в пугающих нарядах.       Я последовала за ней. Это не было воспоминанием, это то, что она видела прямо сейчас. Ну, так я думала. Ведь и у нас в Мэне, и у них в Индиане наступила праздничная пора.       «Мне не больно. Хочешь почувствовать, каково мне? Хочешь знать, что мне совсем не больно?».       Мы остановились. Я стояла совсем близко к ней, и мой локоть касался рукава её клетчатой поношенной рубашки, вылезающей из толстой куртки. Я желала притронуться к её руке. К этой гладкой мягкой коже, теплой, уютной. Я помнила её на ощупь с тех вечеров, проведённых вместе. А потом она посмотрела на меня. Её великолепные глаза встретились с моими, и у меня перехватило дыхание.       Не веря и боясь, Макс спросила робким шепотом:       — Оди?