Рана

      Я помнила золотую пыльцу и душный воздух лета, в котором жужжали шмели и роса переливалась радугой на траве. Я помнила боль в содранных коленках и вкус мороженого. И теперь, зимой, я вспоминала какими мы все были счастливыми, в последнее лето детства, что закончилось столь трагично и страшно — оно сгорело в пожаре «Старкорта». За минувшие месяцы я немного вытянулась, волосы отрасли ещё на несколько сантиметров, так что из них можно было собрать любую прическу. Округлость, оставшаяся от ребёнка, испарилась, и остались лишь заостренные черты лица. Не изменились глаза. Все такие же круглые, выпученные, с темнотой в сердцевине.       Я смотрела за движением полуденного солнца в сей дивный день до Сочельника, и слушала, как разводящие огонь в мангале Лукас и Джонатан переговариваются. Они спорили, какое мясо лучше, баранина или свинина. Рядом, каким-то чудом подвыпившая, подплясывала Робин — в рождественской шапке, с бенгальским огнём. Она хрипло и не особо благозвучно пела. Я слушала их всех, мыслями находясь то в Хоукинсе, то рядом с человеком, которому разбила сердце, то с человеком, которого любила теперь, но который не любил меня. Это чувство, невзаимность, острым когтем полосовало грудь.       Здесь, в Карлине, хорошие края. С одной стороны буйство темно-зеленой хвои, расстилавшейся во все направления, как крыло сказочной птицы с изумрудными крыльями, с другой — зеркало прозрачного озера, кристальная гладь льда, покрывшая его поверхность, белая, дышащая изморозью такой холодной, что она превращалась в обжигающий пар. Мэн изобиловал лесом, туманом, морозами. Воздух Мэна свежий, насыщенный. Люди здесь в основном простые, пускай те, кого я встречала ежедневно большую часть пребывания в городе, оказались озлобленными подростками. Здесь можно освоиться, думала я, ассимилироваться, пустить корни. Корни широкие, молодые, сильные. Не обязательно скучать по Хоукинсу и приключениям. Не нужно вечность помнить шерифа, однажды ставшего моим опекуном, и лабораторию, где меня считали за подопытную крысу. И не нужно терзаться любовью, которой никогда не случится.       Но я делала это.       Нащупала браслет. Он все также лежал в кармане. Его присутствие успокаивало.       Мэн не станет домом, как бы я того ни желала. Я не добьюсь всего, о чем мечтаю: не почувствую себя на своем месте, не заполучу сердце той, кого люблю. Главное всего лишь поговорить, все выяснить, извиниться, на большее надеяться смешно. Как бы я ни воспринимала письма Макс, правды они не изменят. Поговорить, а потом — постараться отпустить Хоукинс и пустить корни здесь, вгрызться в северную землю, стать янки до кончиков волос, и после, может, прорасти. Вдруг я встречу здесь другую девушку или другого парня, вдруг я распрощаюсь с надеждой вернуть силы, вдруг Джойс, Уилл и Джонатан заменят мне Хоппера.       Слишком долго ложь разъедала душу, и теперь, когда я почти исцелилась, стало легче дышать и разом — больно жить, словно с меня содрали кожу, и я, обнаженная, стояла на вершине скалы, и ветра всего мира обдували кости и рубиновые узоры кровеносных сосудов. Неприятно, мерзко, необходимо.       Развернулась, направилась мимо мангала и пьяной Робин к двери, домой. Мысли путались. Вроде лоз, оплетающих землю, пока они не насядут друг на друга, не переплетутся в паутину. Стены разума были широко подняты. Я боялась, что наша с Макс связь вновь даст о себе знать, и она удивительным образом узнает о моих размышлениях, или я вторгнусь в её. Там, в узких четырех стенах черепа, я лежала, свернувшись комочком, и ждала следующего акта.