Рана

      Прошло не более двадцати минут. Утро расцветало за окном пастельными розовыми мазками, стекая на белый блестящий снег. Чудесное, волшебное утро двадцать третьего декабря. И в это время, пока замороженный мир сверкал всеми светлыми красками, пах свежестью и магией, Майк плакал у меня на плече, а я, положив голову ему на темя, глядела на приклеенные к холодильнику фотографии. Я и Хоппер. Я и братья. Братья и Джойс. Братья с друг другом. Джойс со мной. И четыре мальчика, что играют в «Подземелья и драконов» в вовек застывший под объективом полароида момент. Смотрела и думала, сколько же ещё этот худощавый и высоченный, как дерево, парень будет плакать. Возможно ли в подобной ситуации выплакать все слезы. Может, я надеялась, Майк, как и всегда, поведет себя решительно и смело, примет удар лицом. Может, я надеялась и на его острый ум — в конце концов, он был не только сердцем, но и мозгом команды. Это он всегда собирал все разрозненные кусочки в единую картину. Он знал как действовать дальше. А теперь он плакал, и все из-за меня.       «Стоит признать, Оди, — сказала я себе. — Люди — это не твое. И никакие книги, никакой междоразум тебе не помогут. Ты останешься такой же далекой от людей, как Хоукинс от нормальной жизни. Ты ведь даже не понимаешь в полной мере, от чего он плачет. Он плачет, что ты его больше не любишь? Что он потерял своего кумира? Что он потерял любимую? Что ты солгала? Что ты из этих? А меж тем не представляешь и чем помочь ему. Предложить чаю, похлопать по спине, поцеловать в щечку, перевести все в шутку, дать пощечину, убедить что все будет хорошо, что, что, что?».       Майк всхлипнул особенно громко, под ухом послышался визгливый стон — так смычок неуклюже соскальзывает со струн скрипки. Мне показалось, сейчас нас услышат, и пузырь, в который мы угодили, лопнет. Но ничего не случилось. Я погладила его по спине, развернула голову, коснулась губами его черной лохматой шевелюры. Знакомый запах волос. Не любимый. Но родной. Может, дружеский, может, братский, точно родной до одури, будто когда вдыхаешь запах Майка, оказываешься в самом безопасном месте на свете. В подвальной палатке.       — Мне жаль, — слова сорвались с уст и испарились в нагретом домашнем воздухе. В этом воздухе дребезжала горячая батарея, шумел холодильник, стучали шаги по полу, сопел мой, наверное, самый лучший друг. Ничего другого сказать я не могла, а говорить «Будь моя воля, я бы отказалась от этого», словно взаправду могла изменить себя, стало бы глупостью. Я в эту глупость не верила так, как вчера, во время ссоры. О нет, поговорив с Майком, я шагнула в неизвестность, звавшую меня долгое, долгое время. И когда сама заплакала, почувствовала свободу.       Он шмыгнул носом, стер влагу с лица, красного, будто при лихорадке, и уставился стеклами зрачков на меня. Он старался не злиться, я чувствовала. А ещё старается не показывать, насколько больно ему, хуже, чем когда люди просто плачут.       — И кто тогда? — произнёс Майк, и нечто в груди дрогнуло: вопрос был понятен интуитивно, не нужно ни читать мысли, ни проникать в самые темные уголки чужого сознания. На секунду улыбка мелькнула на губах, но я разомкнула её, напрягла все лицевые мышцы, зажала в тисках свои чувства, теплые, приятные, морозные и ужасные. Я промолчала, молчала, не зная, что ответить.       — Почему сразу кто-то должен быть?       Майк пожал плечами.       — Не знаю. Просто есть догадка, вот и всё. Но не хочешь говорить, я и не настаиваю, и вообще это… не мое дело, — последние слова он произнёс с видимым трудом. Словно выдавливал из себя, выбивал, как я бы однажды хотела выбить дурь из мерзавцев, что делали мне больно в школе. Он затих. Я тоже. Плечи его поникли, руки повисли по бокам, краснота стала сходить с кожи, тускнея. Из пунцового от слез, обиды, смущения и сдерживаемой злости Майк превратился в серого, одного тона с бетоном, которым летом заливали дороги. Или галька, та серебрящаяся на солнце россыпь мелких камушков у реки в Хоукинсе. А потом Майк сказал нечто удивившее меня. Хотя, с другой стороны, он был достаточно проницателен, чтобы таким образом намекнуть — он знает о моей тайне. Всего лишь сложил два и два: — Знаешь… ведь ещё осенью Макс говорила о тебе. Она сказала только мне. Что она… она видела тебя во сне.       — И что я делала в том сне?       — Наблюдала. Или пыталась помочь, — Майк прикрыл веки. Медленно склонил голову к коленям и после пригладил волосы пятерней. — Знаешь, она сказала, что ты была настоящей. В плане, отсюда, из Карлина, пришла в сон Макс в Хоукинсе, точно к тебе вернулись силы. Не знаю, зачем спрашиваю, но…       — Майк.       Он замычал в ответ, поднял взгляд. Я холодно смотрела на него.       Для меня существовало не так уж много способов сказать о самом важном. Об ужасе я кричала. О любви говорила прямым «Я люблю тебя». О правде молчала или, выцеживая сквозь зубы, кратко произносила её вслух. Но сегодня эта правда сама хотела слететь с уст, легкая, как птица. Разве не об этом говорили все мои мысли на протяжении долгого времени? Разве не этого я желала? Перестать зарываться в свою ложь, как в уютную нору, из которой меня никому не достать, разорвать порочный круг, когда люди вокруг готовы принять правду обо мне, а я бегу от правды, от собственной истины, и надеюсь поверить в неё. Меня уже вывели на чистую воду. Осталось признаться в открытую.       — Она права. Не знаю как, но я в самом деле снилась ей, и она снилась мне. Это были одни сны на двоих. Только я больше бегала от Макс, нежели желала помочь. Потому что боялась, — слова патокой потекли с губ, однако, сперва сладкая, она стремительно портилась, и на первый план выходила вязавшая язык горечь. Ощущение свободы и спокойствия пришло не сразу, пришлось подождать пару мгновений, прежде чем осознание навалилось на меня: и я поняла, что сказала это. Я признала свою трусость. И издала нервный смешок, поспешив накрыть рот ладонью. Майк не отвечал. Он и смотреть перестал на меня — глядел в пустоту, сквозь стены, и думал о своем. — С тобой говорить об этом легко. Легче, чем когда я говорила о своих секретах с кем либо ещё.       Мое признание заставило его склонить голову к плечу.       — А ты говорила об этом с кем-то ещё?       — Нет.       Я говорила о другой своей правде с Уиллом, и намеревалась детали наших разговоров оставить в тайне, даже унести их в могилу, если придется. Уилл был моим братом, и я не намеревалась его предавать: ведь если расскажу, как обсуждала с ним свою ориентацию, ненароком раскрою его. Таким точно не стоит делиться с Майком. Он едва выдержал, что его бывшая девушка на деле бисексуалка, если он узнает и что его друг, с которым они знакомы большую часть жизни, предпочитает парней, это разозлит Майка и, хуже того, разозлит Уилла, так как он доверил свою тайну мне.       — Понял, — шепнул Майк Уилер и встал со стула. Выглядел он не лучше поваленного, потрепанного штормом дерева. Он уставился на меня — я снова увидела и боль, и злость, и понимание, все разом, словно его доброта усердно боролась с болью от задетой гордости и вдребезги разбитым сердцем. И он сказал сухо, рвано, из последних сил: — Спасибо, что сказала. Я ценю это. Я пойду. Ладно? Мне надо побыть одному.       И чересчур громко хлопнул дверью. Я его не винила.