Mellītōs oculōs tuōs, Ars

Что может быть выше богов и их мощи? Может, хаос? Мрак бесконечных простор? Пустота? Или... Поэзия. Поэзия – это и мощь, и хаос, и мрак и пустота. Поэзия – сам Бог. Но помимо этого, самое главное, это, наверное... Неспроста ведь Петрарка, величайший поэт и основатель раннего гуманизма, высшей степенью выражения человека считал как раз таки поэзию. Она дарит свободу и умиротворение. Она удивительным образом забирает всю боль, какой бы непомерной она ни была. Антон, пролистывая страницу за страницей, в поисках необходимой формы глагола, задумался, вспоминая недавние события. Перевод, казалось бы, простого предложения совсем не клеился. Возможно, в нем запрятался оборот, которого Шастун не видит. Или ему просто стоит отдохнуть. Юноша уже и не помнит, когда в последний раз проводил свое вечернее время не за учебником по латинскому языку. Кто бы мог подумать! А раз в неделю он наведывается к репетитору, чтобы закрепить пройденный материал и изучить следующую тему. Как бы там ни было, а так процесс идёт намного быстрее и увлекательнее под контролем опытного человека, особенно когда преподаватель время от времени рассказывает какие-либо интересные факты из истории. Те, что вряд ли будет знать каждый встречный, а лишь человек, получивший образование в классической филологии, ну, или только если невероятно начитанный оный. Не так давно, например, в одном из текстов во время занятия им встретилось имя Хеопса, и преподаватель поведал, что египетский царь Хеопс сделал проституткой свою дочь, с целью, чтобы она добывала средства для окончания постройки пирамиды. Затем он взял с полки одну из книг, что одним только своим видом указывают на то, что там вы не найдёте лёгкого чтива, и зачитал на древнегреческом цитату Геродота на этот счёт, параллельно переводя по предложению: "Разорившись от двадцатилетних колоссальных затрат на постройку пирамиды, Хеопс поместил свою дочь в притон и велел ей вытягивать от своих любовников как можно больше денег. Я не знаю, как велики были эти суммы; жрецы мне этого не сказали. Девушка не только исполняла приказание отца, но сама задумала воздвигнуть памятник, и каждого из своих посетителей просила приносить ей хоть по одному камню для постройки. По словам жрецов, одна из трех пирамид была построена именно из этих камней". А затем преподаватель добавил к произнесенному то, что по числу камней в этих памятниках можно составить себе понятие о числе ласк, которыми дочь Хеопса одаряла подданных своего царственного отца; достаточно сказать, что ее пирамида имела 147 метров в вышину [1]. Зачем, спросите вы, Антон этим занимается? А ответ будет предельно прост и даже в некоторой степени тривиален. Арсений. Арсений Попов. Друг и по совместительству коллега, который тем, что он такой, какой есть, меняет все вокруг. Переворачивает с ног на голову, а затем обратно. Шастун помнит, как во время одного из выступлений тот произнес что-то на латинском. И в перерыве того же дня он решил расспросить Арсения на этот счёт. Попов же спокойно объяснил, что это "Pater noster": наш привычный "Отче наш", только что на латыни. Он также признался, что в юности очень был заинтересован в этом языке, а затем и пропел что-то на нем. Это было невероятно красиво и непривычно уху. И впечатлившемуся Антону в этот раз даже не пришлось задавать вопрос, так как Арсений сразу же прокомментировал свои слова тем, что это знаменитый пятый стих Катулла, в котором он обращается к своей возлюбленной Лесбии; и пообещал поискать дома у родителей сборник стихов этого древнеримского поэта (где были их оригиналы и сразу же перевод), и принести ему, раз Шастуна это так заинтересовало. И принес. А парню так пришлись по душе эти стихи, что он захотел увидеть их глубже и прочувствовать не только посредством перевода, а как то действительно должно. Ведь это как с песнями на любом из иностранных языков: послушать, конечно, приятно, но куда интереснее, когда ещё и понимаешь сам, о чем тебе поют, когда можешь пощупать те особые языковые смыслы, аллюзии, оттенки, которые не передать переводом. Поэтому Антон уже как с полчаса сидит над предложением про Александра Македонского и не может никак сложить его воедино. – Утро вечера мудренее, – заключает он и отправляется приятно проводить время за прогулкой в царстве Морфея. – Шастонио, ты куда сейчас? – что-то стремительно печатая в телефоне, спрашивает Матвиенко. – К репетитору, – в безуспешных попытках отыскать зарядку, опрометчиво оставленную перед съемками, собственно, в пределах этой комнаты, без задней мысли ответил Шастун. И тут же пожалел. – Репетитор? – смешок. – ЕГЭ решил сдать на старости лет? – ЕГЭ? – только что пришедший и слышевший лишь последнюю фразу, Арсений не мог даже представить, какая тема, а, главное, что могло стать причиной данного высказывания. Но это было не так уж и важно. – Если вдруг что, то могу помочь. – И, призадумавшись, добавил: – Хотя, ещё от предмета зависит. – Не сдаю я никакое ЕГЭ, – слегка раздражённо бросил парень, вытягивая запавшее за диван зарядное устройство. Затем запихнул его в рюкзак и, закинув шлейку за плечо, выбежал из комнаты, на ходу прощаясь с командой. – Всем пока! До встречи! – и хлопнул дверью. Очевидно, он куда-то спешил. – Это ты его заразил, – с напускным упрёком произнес Дима в сторону Попова. – Чем же, интересно? – он действительно, казалось, не понимал, что имел в виду мужчина. – Скрытностью, – хмыкнул тот в ответ. От репетитора Антон возвращался, ощущая себя тибетским монахом, в который раз познавшим смысл бытия. Русский язык совсем перестал ему казаться русским; на каждом шагу ему встречались латинские заимствования: кафе "Campus", референдум, статус, бонус. Даже "трактор", что, кажется, может быть лишь исконно русским, и то произошло от латинского trahere, "тянуть"! Да и Северус из "Гарри Поттера" не отстал от моды и оказался напрямую связанным с этим невероятным языком! Разве после такого можно по-прежнему смотреть на этот мир?! – Не знал, что Пушкин знал латынь, – наткнувшись на очередной факт в тематической группе Вконтакте, посвящённой латинскому языку, высказал вслух свое неподдельное удивление Шастун. – Ещё бы! – пристегивая ремень безопасности и усаживаясь поудобнее, отреагировал Попов. – Все образованные люди того времени знали и латынь, и греческий. Он же и переводами занимался. Был такой смешной стишок Анакреона. Пушкин его роскошно перевёл... В этот момент в салоне появились бортпроводницы и начали демонстрировать действия, что должно совершать подчас критической ситуации. С динамиков – голос, со стюардесс – пантомима. С пассажиров же – внимание. Сколько бы Антон ни летал, а инструкцию прослушивал совестно с самого начала и до самого конца, будто впервые. В эти минуты он позволял воображению вскочить на Гиппогрифа и унестись в сценарий, где самолёт действительно терпит крушение вместе с ним на борту. Однако, как только голос умолкал, все пробегающие в голове картины испарялись, позволяя насладиться предстоящим полётом. – Что же сухо в чаше дно? Наливай мне, мальчик резвый, – расплываясь в наигранно развязной улыбке, начал декламацию стихотворения Арсений, – Только пьяное вино Раствори водою трезвой, – и, чуть приблизившись с лукаво выгнутой бровью, продолжил: – Мы не скифы, не люблю, Други, пьянствовать бесчинно: Нет, за чашей я пою Иль беседую невинно. – Арс... – хотел было что-то сказать слушатель. Но был прерван сидящим позади Позовым: – Попробуйте только, алкашня! Нам ещё сегодня выступать. – Поздно, Дим, – прокашлявшись и глянув на секунду назад, отозвался Шастун. – А я ещё перед отлётом бахнул, чтобы лучше спалось, – решил не оставить диалог – Матвиенко, который не пьёт – без шутки про алкоголь. Спустя непродолжительное время салон погрузился в тишину: большинство пассажиров отправилось на боковую, остальные же молча смотрели фильмы, слушали музыку или читали. И лишь железная птица издавала протяжный, приглушенный рёв, со временем ставшим привычным уху. Антон же никак не мог заснуть, хоть и отчаянно того желал. Он с завистью поглядывал на коллегу слева, что практически сразу отключился, как только они поднялись в небо. Потому он решил, чтобы потом по возвращении не делать в попыхах домашнее задание, заняться им сейчас. Глядишь – и его начнёт клонить в сон. Учебник он разместил на выдвижном столике, а тетрадь пристроил на коленях. И принялся за работу. Перевод первого текста с латинского на русский дался подозрительно легко. И хоть он потратил на это около сорока минут (так как старался не слишком активно, а с минимальным количеством шума рыскать по словарю, чтобы, не дай Бог, не потревожить никого вокруг), но был доволен проделанной работой. А вот во втором задании возникли проблемы. На первый взгляд предложения были элементарными, но многие из глагольных форм, хоть и были узнаваемы время от времени, но имели какие-то странные окончания, а перевод совсем не клеился. – Да, блять! – не выдержав, раздражённо прошептал Шастун. – Что это, блин, такое? – Конъюнктив, – раздалось над ухом. Голос был хрипловат, что говорило о том, что Арсений только очнулся. – Чего? – удивлённо выдохнул он и взглянул на прильнувшего к нему собеседника, пытавшегося высмотреть что-то у него в тетради; но тут же спохватился: – Блин, я тебя разбудил. Извини. – Всё нормально, – Попов, зевая, потянулся к столику за книгой. – Там должно быть правило. – Вот, смотри, – он открыл учебник на одной из страниц и, поводив немного пальцем, начал зачитывать часть правила, которую считал самой важной: – Сoniunctivus употребляется: 1) для выражения любого обстоятельства, вызывающего сомнение или неуверенность; 2) для выражения мыслей и слов, не принадлежащих автору высказывания, т. е. для передачи косвенной речи; 3) для выражения цели, намерения, повеления, — словом, для любого действия, совершение которого не представляется несомненным, будь то в настоящем, прошлом или будущем. Coniunctivus соответствует также по своему употреблению русскому сослагательному наклонению, – и добавил от себя: – Он ещё после союзов часто употребляется. Где-то должна быть таблица с ними. Но ты покажи мне пока, что у тебя за предложения, и разберёмся по ходу. – Да не, он, наверное, перепутал темы. Мы ещё этого не брали. Так что пофиг, потом разберусь. И забрал книгу из рук собеседника. – Уверен? Я могу объяснить, мне не сложно, – но когда друг вновь воспротивился, то мужчине оставалось лишь пожать плечами и откинуться на спинку кресла. Он вновь закрыл глаза. Шастун положил тетрадь в учебник и аккуратно сложил все вместе в рюкзак. – Ну, вот даже первая строчка у Катулла, – вновь заговорил Арсений, – "vīvāmus, mea Lesbia, atque amēmus". "Amēmus" – это конъюнктив, побуждение к чему-либо, "давай жить, моя Лесбия, в любви". В обычном индикативе было бы "amāmus". – Господи, откуда ты все это знаешь?! Не понимаю, – не выдержав, пытаясь все ещё говорить шёпотом, воскликнул Антон, намереваясь также за выражением восхищения скрыть, необъяснимо пробуждающийся трепет и волнение. И, рассматривая расслабленное с прикрытыми веками лицо сидящего рядом мужчины, облизнул губы, добавляя: – Монстр. В ответ на это Попов моментально открыл глаза и, приблизившись максимально близко к носу другого, мягко прорычал: – Ррр, – после чего, тихо рассмеявшись, вернулся на своё место. Такие забавы друга с каждым разом вводили Шастуна всё в больший и больший ступор. Вроде бы всё, как обычно, но в то же время и нет. Возможно, он начал придавать слишком большое значение всяким нелепостям. (Это все фанаты виноваты!) Хотя, кто знает, что у того на уме. Это же Арсений. От него никогда не знаешь, чего ожидать. От этого и досадно, и тепло, и интересно, и не по себе. К нему невозможно относиться однозначно, ведь даже самые обыденные и тривиальные ситуации он умудряется сделать чем-то необычным, смешным. Кажется, обыкновенный человек, но вызывает просто невероятное восхищение, в совокупности со своей эрудицией и воспитанностью. К тому же он заботлив и внимателен. И это подкупает. Разумеется, приятно, когда человек выказывает особое отношение к лишь тебе любимому. Однако, что вызывает настоящее благоговение, так это именно то, когда человек это распространяет не только на избранных людей, но на всякого ближнего своего, даже если вы и не близки совсем. И, что важно, не каждый подобный человек находил и находит отклик в душе Антона, коих можно встретить достаточно на своём жизненном пути. В отличие от Арсения. Его пленит искренность. Не когда добродетель вызвана некими религиозными убеждениям, по типу "я должен быть добр к каждому" или какими-нибудь глупыми кармическими законами. А только лишь тогда, когда это является чем-то настолько естественным, что не будь у человека данного качества, он бы отправился в мир иной по причине ощущения нехватки чего-то важного в своей жизни, того, что могло бы его сделать по-настоящему счастливым. Почему-то именно эта глупая выходка с рыком привела мысли Антона к таким заключениям. Ему неожиданно стало так хорошо, как никогда прежде. Он понял, что несказанно рад сидеть сейчас здесь рядом с самым чудесным человеком, которого ему доводилось знать в своей жизни, и больше никогда, он уверен, никого подобного он не встретит. Блять, как же это... – Арс, – пытаясь унять своё эмоциональное возбуждение от всех только что пролетевших в голове мыслей, – я тебя так обожаю. Ты просто не представляешь. Взгляд Попова пробежался несколько раз по лицу говорящего, вероятно, пытаясь понять, не шутка ли это. Но, придя к выводу, что Антон говорит это совершенно серьёзно, да ещё и, очевидно, трепетно ждёт его реакции, вымолвил слегка смущённо: – Спасибо. И этот ответ не был знаком вежливости на сказанные слова, что часто бывает, когда не знаешь, как ответить на чувства другого человека. Он действительно был благодарен. И к тому же поражён, насколько красив его друг, когда испытывает сильные эмоции. Он действительно был красив. Красив, как и любой другой человек, когда в его жизни появляется что-то важное, то, что он отчаянно желал бы сохранить и никогда не хотел бы потерять. Антон, после небогатого на события полёта, перестал находить себе место. Руки решили, что им необходимо трястись в самые неподходящие моменты, выдавая его с потрохами (так ему казалось), а солнечное сплетение неустанно сжимало от новых, неизведанных эмоций. Сидя в одиночестве, будь то в своём номере или же в компании друзей и коллег, его не покидало жгучее желание сбежать, спрятаться, как можно дальше. А от нарастающей с каждым часом безысходности, граничащей с душевной болью, хотелось лезть на стену. Мужчина совершенно ясно понимал, что его нескончаемые метания ведомы лишь ему и только ему одному. Никто из сидящих сейчас за столом даже не догадывается, какие мысли и чувства его одолевают. А даже если кто-либо и сможет заметить некоторую смену настроения, то непременно спишет это на хандру перед выступлением, но никак не на запредельное ощущение загнанности, что с недавнего времени беспрерывно следовало за ним. Шастун начинает писать всем знакомым подряд, молясь, чтобы как можно скорее с кем-то из них завязался диалог. Так ему удастся создать вид некоторой занятости, которая позволит ему не участвовать во всеобщей, живой дискуссии, протекающей в данный момент. Но как бы он ни пытался отвлечься, набирая беспрерывно сообщение за сообщением, спрашивая о бесполезных вещах (и получая ответы на вопросы, которые никогда его не интересовали и не будут интересовать), ничего из этого не выходило. Даже уткнувшись в экран телефона, он слышал, как Арсений рассказывал очередную историю из своей жизни, а остальные, слушая его с искренним интересом, посмеивались с каждого забавного момента или неожиданного поворота в повествовании. Антон, нахмурив брови, ещё усерднее начал что-то печатать. Однако нет, все его усилия были бесполезны, клавиши плыли перед глазами, а пальцы не слушались, заходясь в треморе. Он знал наверняка, как сейчас его друг выставит перед собой руки, мягко ими жестикулируя, чтобы оживить свой рассказ, как его рот растянется в полуулыбке при очередном комментарии Матвиенко, как при любом удобном случае для большей наглядности он начнёт активно показывать что-то на себе. Как издаст глухой смешок, как поправит кольцо на изящном пальце, как загладит чёлку на правый бок, как подастся слегка вперёд, как... Антон не выдержал и откинул в раздражении телефон. Поднял взгляд. Попов был повернут в его сторону, но смотрел на кого-то из команды, комментируя сказанную ранее реплику оного. Он никогда не чувствовал себя таким ненасытным. Он так жадно впился взором в Арсения, будто тот вот-вот должен исчезнуть, как Питер в объятиях Старка, навеки рассыпавшись пеплом. – Пиздец, – прошептал мужчина, уже будучи не в силах оторваться от созерцания дорогого сердцу коллеги и намереваясь запечатлеть каждое его движение, слово, взгляд, вздох. Антон сидел за столом и, время от времени поглядывая в учебник, царапал что-то в тетради. Из-за неподходящей высоты стула его спина была напряжена, ручка все норовила выскочить из пальцев, что в неё пришлось уцепиться со всей мочи (аж до побелевших) подушечек, а текст был настолько сложен, что губы оказались искусаны в кровь. – Завис? – поинтересовался Арсений, присаживаясь рядом. И зачем только в одноместном номере два стула? Шастун никак не мог этого понять. – Немного. Измученная ручка все же вырвалась из заточения, и, ударившись, казалось, слишком громко об изношенный паркет, в страхе быть вновь пойманной, покатилась под кровать. Юноша неровно выдохнул, понимая, что теперь нечем будет занять пляшущие руки. И сцепил их в замок. – Твой номер ещё убирают? В вопросе Антона слышалась надежда получить отрицательный ответ и выпроводить Попова (он ведь мешает заниматься латинским!), но также неумолимое желание, чтобы тот посидел рядом ещё немного, хотя бы минутку, уж так не хотелось его отпускать. – Ещё нет, – он разблокировал экран смартфона, чтобы убедиться, что новых уведомлений не поступало, и подтверждая свой ответ, тут же его отложил. – Там катастрофа. Не думаю, что они скоро справятся. – Как ты умудрился, вообще? – воскликнул Шастун, рассмеявшись. Он запустил пальцы в волосы и слегка их взбил. – Ой, не спрашивай, – отмахнулся Арсений, но улыбки сдержать не смог. – Так что там у тебя не получается? – оторвавшись от созерцания друга, опомнился Попов. – Да, тут в последних двух строчках какая-то ерунда получается, – он пододвинул тетрадь к Арсению. – Сначала все так хорошо шло, думаю, вот я крутой, – Шастун задумался на секунду. – Это, наверное, из-за "densior". Похоже на отложительный глагол, но это не он. В словаре такого нет. Его собеседник тоже на некоторое время призадумался. – Честно, я давно всё это учил и уже почти ничего не помню. Но, может, тут все проще и это степень сравнения? Если я не ошибаюсь, то там как раз такой суффикс. Что это за слово я не знаю, но... – Боже, Арс, точно! Ты гений! – подскочил Антон, прерывая того, и уцепился за его запястье, что лежало подле тетради. – Вот я тупой, а! Это же от "densus"! Шастун тут же подхватил словарь и начал в нём рыться. Когда же нашёл необходимое слово, вырвал уже заранее заботливо протянутую Поповым тетрадь и, не найдя ручки, схватил огрызок от карандаша, записывая наконец-то начинающий складываться перевод. – Боже, если бы я был Катуллом, этот стих я бы точно посвятил тебе! – не контролируя от радости свои слова вымолвил он. Арсений, будучи любопытным, пока тот дописывал последнюю строчку, решил найти перевод этого стихотворения и зачитать: – Очи сла­дост­ные твои, Ювен­ций, Если б толь­ко лоб­зать мне дали вдо­сталь, – он почувствовал, как Антон оторвался от своих записей и замер, – Три­ста тысяч я раз их цело­вал бы. Нико­гда я себя не счел бы сытым, Если б даже тес­ней коло­сьев тощих Под­ня­лась поце­лу­ев наших нива [2] . Арсений поднял глаза, будто молча вопрошая: "Посвятил бы мне, ты серьёзно?". – "Сладостные", конечно, красиво, но я перевел этот момент "сладкие как мёд". Мне кажется, это точнее передаёт смысл оригинала. Собеседник продолжал молчать, не понимая, шутит ли Антон. Тот как будто или не понимал, как это все выглядит, или наоборот понимал, и даже слишком хорошо. – Арс, я так больше не могу, – опуская голову выдохнул Шастун, но затем вновь взглянул на друга и, видя, что тот готов его слушать, продолжил: – Я готов на стенку лезть, серьёзно. Каждый день я вижу тебя и я не знаю, куда себя деть. Это все началось в самолёте. Я просто посмотрел на тебя и... Знаешь, как когда спишь и резко падаешь во сне? Вот так было и тогда. Мне хотелось и хочется тебя видеть постоянно. И когда просто смотрю на тебя, и когда разговариваю с тобой, я счастлив. Блять, как же я в эти моменты счастлив! – Антон закрыл руками свое пылающее от эмоций лицо. – Но потом, когда я остаюсь наедине с собой, мне так хреново становится. Я держу этот ебучий телефон, – он достал и потряс им перед лицом, будто для подтверждения своих слов, – и еле сдерживаюсь, чтобы тебе не написать. Сука, меня просто разрывает!.. Антон все говорил и говорил, получив наконец возможность выговориться. Попов с каждым новым словом, с каждым очередным предложением менялся в лице. Он и подумать не мог, что внешне обычный Шастун (возможно, слегка загадочный в последнее время, что он списывал на его новое увлечение) так сильно страдал. Он говорил, а его мысли были бессвязны. Вместо них говорили эмоции, но они были понятны Арсению. – Антон, я... – хотел было что-то сказать друг после долгого молчания и внимания всего того, что предлагалось его ушам, но был прерван. – Арсений, не надо, – отрезал Шастун, выставляя руки вперед и качая головой. Он соскользнул со стула, вставая на колени перед своим объектом воздыхания, и поклал руки тому на бёдра. – Арс, миленький, только одного прошу, – он сжал джинсу что есть мочи и заглянул тому в глаза, – поцелуй меня. Один раз, обещаю. Лишь один. Иначе я сдохну, правда. Я так хочу... Один разок. Почувствовать тебя... Так близко... Потом можешь даже не здороваться со мной, игнорировать. Но сейчас, только разок... Мужчина опешил, но тут же взял себя в руки. – Раз ты так просишь, – Арсений не мог отказать столь отчаянной просьбе друга. Ведь ему это ничего не стоило. А тот... Он бы не хотел видеть, как Антону плохо, как он сильно страдает, особенно из-за него. – Нет, я молю! – прохрипел Шастун, подаваясь вперёд. Арсений притянул того к себе. Антон весь дрожал, цепляясь за воротник его кофты. Он целовал невпопад, как изголодавшийся и иссыхающий от жажды путник, что приблизился впервые за долгое время к щедро накрытому столу. К таким желанным губам он дорвался не сразу, но когда все же смог, его так трясло, что Попову пришлось пройтись ласково по волосам друга, а затем и погладить по щекам, спине, успокаивая. Мужчина никогда прежде не видел Антона таким и не мог поверить, что он, всегда такой импульсивный и эмоциональный, так смиренно держал сильнейшие, разрывающие эмоции внутри себя. Актёр получше самого Попова будет. Антон помнил свое обещание. Потому, когда понял, что его разум и тело начинают входить во вкус, желая большего, он последний раз толкнулся языком глубже, отдаваясь ощущению, смакуя, чтобы запомнить этот вкус навсегда. И на очередном своем бесконтрольном постанывании он, пересилив себя, всё же сумел оторваться. Они оба втянули в себя побольше воздуха, пытаясь уровнять дыхание. Шастун не помнил, как он умудрился залезть на Попова. Но так получилось, что он сейчас сидел на его коленях, и крепко обвивал его шею руками. – Всё, – на выдохе произнёс Антон, не смея поднять голову и всё ещё продолжая жадно хватать воздух. – Больше нельзя, я обещал, – в особенности для себя, нежели для друга прошептал парень. Нехотя отнимая руки от шеи, он на неё ненароком загляделся, такую манящую и сладкую, которую, понимал, что так близко видит в первый и последний раз и в которую так хотелось бы сейчас впиться, чтобы продолжить начатое. Но, уткнувшись в плечо, он лишь мягко коснулся её губами, будучи неуверенным, возможно ли это было вообще почувствовать, настолько невесомым было его касание. Шастун отполз на свое место. Заглянул в тетрадь, где остался недописанным перевод лишь последнего слова: osculatio, "целование, поцелуй". Телефон Попова разразился вибрацией и прошелся немного по столу. Это заставило обоих вздрогнуть и вынырнуть из своих дум, наконец возвращаясь в действительность. – Всё, у меня убрали, – пробормотал Арсений, читая сообщение с экрана. – Я пойду. – Мм, хорошо. До завтра, – ответил Антон, и, закусив губу и подняв взгляд, добавил: – Спасибо. – До завтра, – кивнул в ответ тот и вышел из номера.