Mellītōs oculōs tuōs, Ars

Они снова на борту самолёта. Под час пути назад Антон ощущает многочисленные изменения (вероятнее всего, неуловимые для остальных) по сравнению в прошлым разом: воздух в салоне мягче, но в то же время сух; надёжная конструкция, будучи одним из величайших изобретерний человечества, издаёт всё тот же приглушенный рёв, конечно, без сомнений, в этот раз намного тише, однако действует на нервы почему-то от этого больше. В придачу с самого начала посадки те немногочисленные пассажиры, что присутствуют на борту, неустанно перешептываются, бесконечно роются в сумках и мнут свои драгоценные пакеты так, будто они музыканты с инструментами, что представляют ансамбль "Прошуршим мозг Шастуну вплоть до психушки". Неизменным и успокаивающим остаётся лишь одно: Арсений, сидящий в соседнем кресле. Арсений, который всё так же расслаблен, как и в предыдущий полёт. Арсений, который, несмотря на усталость, всё так же улыбается. Арсений, который после рокового вечера под названием "Я посижу у тебя немного, заодно помогу с латинским" всё так же продолжает его касаться. Как прежде. Без единой опаски. Антон ждал на следующий день узреть другую реакцию. Но с этим человеком лучше ничего не ожидать, а смотреть и радоваться. Удивительно, если честно. Он удивительный. Как уже было сказано, Попов не изменил своего поведения совершенно: те же шутки, слова, обращения, касания, улыбки. Только что взгляды стали дольше и глубже, что ли. Но, возможно, это всё его пребогатейшее воображение и так было и прежде, а Шастун просто не обращал внимания на такие мелочи (мелочи ли?). Сейчас же всё иначе. Возможно, он ищет их, находит и жаждет, чтобы... Верить в то, чего в действительности нет и в помине. Антон боялся, что после того, как вкусит такой сочный - что отнимал все силы и занимал все мысли - запретный плод, то захочет ещё и ещё. Но, какое счастье! этого не случилось. Какое блаженство! Это можно сравнить с изматывающей, непроходящей головной болью и, наконец, принятой пилюлей, что приносит долгожданное облегчение. Отчего вновь начинаешь чувствовать сладкий вкус воздуха и невероятную лёгкость тела. А тут и души в придачу. Не то чтобы Арсений был головной болью... Тот как раз что-то высматривал в хвосте, а затем резко повернулся. – Не хочешь сесть сзади? – Шастун посмотрел на него озадаченно. – Самолёт полупустой, в конце никого нет, можно разлечься нормально, – пояснил Попов и добавил: – Пока никто такой же умный не занял, – и подмигнул. Антон лишь кивнул. Что ему оставалось? – Пока есть время, грех не пошалить, – прыснул Матвиенко, после того, как мужчины пояснили, куда это они так стремительно направляются. – Так-то это грех, – подхватил Позов, не отрываясь от экрана телефона. – Пиздец обожаю грешить, – беззлобно кинул Шастун по-привычке, просто чтобы не оставлять издёвки друзей без ответа. – Охуенное хобби, советую. И глянул на Попова. Тот лишь ухмыльнулся и прошёл вперёд. Кажется, это именно то, что было так нужно Антону: долгожданная тишина (если её можно таковой назвать). В хвосте не было слышно нарушителей его внутреннего спокойствия, свет приглушён, ноги блаженно раскинуты по противоположным полюсам, а под спиной мягкая куртка. Попов выглядел не менее довольным. Затея, действительно, оказалась очень удачной. Кто бы сомневался. Арсений продолжительное время вглядывался в иллюминатор, а затем перевёл серьёзный взгляд на друга. – Тебе полегчало? Антон поднял голову. Да отчего-то так заликовал внутри. Нет, не отчего-то, а от понимания, что сидел бы кто рядом, ни за что бы не догадался, о чем здесь идёт речь. Но они знают прекрасно. И лишь они вдвоём. Какое же это счастье хранить драгоценную брошь воспоминания с человеком, который знает тому цену и относится с неподдельным трепетом! – Да, намного. Спасибо большое, – он улыбнулся. – А то я чуть с ума не сошёл. Попов кивнул. Однако тут же свёл брови. Видимо, его озадачила очередная мысль. – Я просто хочу разобраться, – он бы не был собой, если бы так не сказал. – Ты попросил меня потому, что я просто под рукой оказался или ты хотел именно?.. – Какое "просто под рукой", Арс? – удивился Шастун то ли в осуждении, то ли в изумлении. – А сейчас? – Сейчас? – Уже не хочешь? – всё также серьёзно заглядывая в лицо. – Это была секундная хотелка? Антон не знал, что на это ответить. Но рассудил, что лучше всего будет просто говорить. Всё подряд. Как есть. Лучше, если с самого начала. Может, что-то и прояснится. Как для него, так и для вопрошающего. – Во-первых, ну ты и душнила, – смешок. – Во-вторых, хочу... И замолк. Шастун, кажись, более собеседника удивился своему ответу. Его глаза округлились, а в груди сердце замерло. Он подскочил на кресле. Хотел сначала, а получил... Сейчас нужно объясняться? А, может, к черту оправдания? Арсений молчал. И Антон всё же продолжил. – Арс, я хочу. Пиздец хочу. Тебя. Даже больше, чем тогда. Я это чувствую. Я знаю, что ты адекватный человек, и никогда бы не унизил меня... Боже, – он спрятал лицо в ладонях, – сделать и сказать что-то – так легко. Знаешь ведь? Но самое страшное потом. Последствия... Я так не хотел испортить всё, даже не разобравшись до конца с собой. Ведь, откуда я знаю, что на меня нашло. Но что-то нашло. А на кону дружба, работа. Ведь хочешь не хочешь, а из-за меня всё может пойти по пизде. Я долго держался. Но в тот вечер мне уже было плевать, что даже если ты потом не захочешь меня видеть, разговаривать, а потом мы не сможем работать и всё, что мы так долго вместе строили, наша команда, проект... Всё это просто исчеснет, – он поднял голову, улыбаясь. – Но знаешь, что? Я только что понял, что даже если то было наваждение и оно прошло. Полегчало, как ты сказал. То появилось, что-то другое. Наверное, я просто теперь осознаю, что это моя жизнь. И я живу. И что, когда я смотрю на тебя, я чувствую. Чувствую то, что, по-хорошему, не должен бы, но... Арсений поджал ногу к груди, сцепил руки в замок, положил те на коленку, а сверху подбородок, продолжая внимательно слушать. – Но ведь это только я. А ты? Я был уверен, что мы только друзья. Но... Вот, что ты думаешь и хочешь? Я не знаю. Ничего не знаю. Ты молчишь. И тогда и сейчас, – он вздохнул. – И ладно бы ты как-то отреагировал на то событие. Так ты продолжил вести себя так же. Ты даже не делал вид, что якобы всё, как обычно. Потому что было реально, как обычно, – он слегка продвинулся к другу, говоря зачем-то шёпотом, хотя их и так никто не мог слышать. – Я думал, что даже если я больше никогда не смогу к тебе прикоснуться, то я хочу почувствовать хотя бы на секунду, каково это оказаться так близко... Было так охуенно целовать тебя, Арс. – Но ты не пошёл дальше, – констатировал тот в ответ, наконец-то подав голос. – А разве можно было? – Шастун почувствовал укол необъяснимой обиды. На Арсения? Нет. На себя? Возможно, немного. Но было и другое. – На, – тот в ответ выудил из кармана какую-то аккуратно сложеную бумажку и протянул, – переводи. Антон раскрыл листок и наткнулся на стихотворение. Оно было на латинском, переписанное от руки, очевидно, Поповым. Шастун хотел было встать, чтобы сходить за рюкзаком и взять оттуда ручку с тетрадью и словарём. Но мужчина поднял ногу, преграждая ему путь. – Ты это куда? – За словарём, руч.... – не успел было договорить он. – Ты серьёзно? – он резко потянул Шастуна за кофту и тот плюхнулся обратно на место. – Да, что, блять? – начал заводиться Антон, не понимая откровенно логики Попова. – Ты же сам сказал переводить! А сейчас... – Ты сказал, что хочешь, – не отпуская кофту, он шепнул на ухо. – Da mi basia mille, deinde centum. Шастун притих. Он знал эти строчки наизусть. Ими мужчина давал знать, что хотел получить поцелуй. Он хотел, чтобы Антон его поцеловал! И не раз, судя по цитате. Арсений был всё так же близко. И пока Антон думал, тот уже успел выпутать левую руку из ткани и переложить её на шею. Тепло. Приятно. Шастун закрыл глаза, с наслаждением вдыхая запах волос, впитавших в себя за два дня все прелести шумного города, сцены и отеля. Но от которых, несмотря на это, ещё тянуло сладким ароматом шампуня. Или, возможно, он просто знал, каким он должен быть. Антон провёл носом по его виску. А Арсений, к очередному его восторгу, принял ласку тут же, нетерпеливо подаваясь куда ближе. – Антон... – прохрипел ему в шею мужчина и осторожно прикусил кожу. А этот самый Антон чуть и не задохнулся на месте от такого! Он помнил, как по-зверски набросился на друга в тот вечер, а сейчас прибывает в нетерпении, кажется, совсем не он. А тот продолжал, уже перебираясь мокро, но в то же время плавно к мочке уха. Лизнул как будто на пробу. А у Шастуна от этого, как бы сказали латинские поэты, по членам беглый заструился пламень. Попов, ощущая на себе горячее дыхание друга и его заходящуюся от нехватки кислорода грудь, решил продолжить свое долгожданное путешествие и потянул правую руку к штанам. – Стой, – просипел Антон, останавливая руку, когда та оказалась непозволительно близко к паху. – Мы ведь в самолёте, тут люди. – Похуй мне, блять, Шаст... – оторвавшись от вылизывания чужого подбородка, прорычал тот в ответ. – И ты ведь пиздец обожаешь грешить... Шаст не мог не поддаться такому Арсению. Арсению, который столь нетерпелив и распален. И, вслепую найдя губы того, подарил им всю свою ласку и желание. А Попов решил не отставать и то же самое провернул с плотью, что также жаждала заботы и внимания. Антон застонал в губы мужчине. Тот трогал его и отвечал на поцелуи так по-блядски, что если бы не... – Уважаемые пассажиры, через двадцать минут наш самолёт совершит пасадку в аэропорту Шереметьево. Убедительная просьба пристегнуть ремни и вернуть спинки кресел в изначальное положение. Сейчас бортпроводники пройдут по салону и проверят соблюдение всех необходимых правил. Благодарим Вас за выбор нашей авиакомпании. ...он бы разложил его прямо тут. Позже Антон Шастун переведёт это чудное стихотворение и поблагодарит всех Богов (прости Катулл), что потратил то недолгое время в самолёте на куда более приятное занятие. С Арсением Поповым. Ille mi par esse deo videtur, ille, si fas est, superare divos, qui sedens adversus identidem te spectat et audit, dulce ridentem, misero quod omnis eripit sensus mihi: nam simul te, Lesbia, aspexi, nihil est super mi vocis in ore, lingua sed torpet, tenuis sub artus flamma demanat, sonitu suopte tintinant aures, gemina teguntur lumina nocte. Otium, Catulle, tibi molestum est: otio exsultas nimiumque gestis: otium et reges prius et beatas perdidit urbes.