You know, Mary

      

      иногда апатия пробирается так глубоко в тело, что не хочется даже дышать. ощущение полной пустоты размазывает по стене остатки надежд что когда-то это пройдет, бьёт прямо в живот шипами на обуви, заставляет харкаться кровью и мешать грязь с солёными, как морская вода, слезами. киру уже давно не больно, киру уже давно всё равно на всё и всех. кир ничего не чувствует. в карих глазах нет абсолютно ничего кроме вселенского сожаления. нет ничего, кроме пустоты.       его мажет от какой-то шмали, голова лопается от громких звуков, коньяк неприятно обжигает гортань, перед глазами всё плывёт, а тело отказывается сотрудичать. курсед опирается на стену, с трудом поднимаясь с какого-то обоссаного стула, медленно двигается к выходу, но с грохотом валится на пол, собирая на себя взгляды одного-двух еще чуточку трезвых людей. ходить в таком состоянии очень трудно, перед глазами нет четкой картинки, только какие-то разноцветные пятна. кир старается упереться руками в пол, подняться на ноги с надеждой увидеть что-то кроме огромного фиолетового месива с танцующими тенями, услышать хоть что-то помимо долбящих бассов, смеха и громких стонов.       он ощущает, как плечи обхватывают чьи-то тонкие руки и с глупым усердием тянут вверх, стараясь поставить на ноги. ничего странного в том, что затея была глупой — нет. курсед мычит что-то неразборчивое, пытается подняться ещё раз, машет рукой, видимо, девушке, чтобы та шла куда подальше, что он сам справится. но снова терпит поражение, больно бьясь носом о деревянный пол. теперь пелена вот-вот найдущих выход из тюрьмы карих глаз, обрамленных соженными ресницами слез от резкой боли ещё больше мешает обзору, и замедляет процесс возврата в рабочее состояние. дамочка ещё пару раз пытается поднять тело парня с холодного пола, что-то тараторит, но кир не слышит. он старается дышать ровно, надеется что эта дама просто его очередная галлюцинация и зарабатывает себе новые занозы, с каждой попытки всё сильнее упираясь в пол. В голове всплыло, как физрук заставлял курседа отжиматься, больно наступал на спину, валил на пол, заставляя делать всё по новой. петрович никогда не был добр к киру, знал что парню придётся не сладко. жаль, что сейчас петрович не может помочь курседу подняться своими мотивирующими, двигаться дальше, речами.       кир дрожит, хрипло смеётся и плачет от собственной беспомощности. ему стыдно за себя, за то что выросло. хочется улечься головой на мамины колени, рыдать пока не кончатся силы, бесконечно извиняться за существование, за дурацкие, детские, необдуманные поступки. боль достает лезвие, шкарябается длинными когтями в грудной клетке, режет сердце на маленькие кусочки, лакомится, не успеет жевать и кашляет. Вина давит сверху, душит, топит в собственной крови, ломает наушники и бьёт, бьёт, бьёт по ребрам. страшно, стыдно. хочется ощутить прежнее тепло, прежнее ощущение того, что ты кому-то нужен. ощущение, что прямо сейчас кто-то действительно носится по городу, ищет тебя, волнуется. где ты? с кем ты? погубила ли тебя романтика грустной россии? может быть ты дома, спокойно спишь? а может, уже мертв?

больно и до жути глупо.

      дама рядом всё продолжает что-то говорить, успокаивающе гладит по плечу, дёргает кого-то за рукав и просит помочь. и ей, почему-то, помогают. помогают отнести курседа в квартиру на этаж выше, где обнаруживается что дама была низким юношей на вид лет 18, с черными, словно сентябрьская ночь волосами, и такими прекрасными яшмовыми глазами.       сегодня кир впервые проснулся не от холода своей квартиры, где окна не закрываются даже зимой, там, где нет отопления, там, где курсед ненавидит находится. его квартира — бабушкина копилка слёз из неприятных воспоминаний в виде красивой хрюшки с таким ярко-розовым носиком, которую разбивают случайно и долго-долго извиняются перед пожилой женщиной. там не бывает тепло, там нет приятной атмосферы, там часто играют старые песни когда-то романтичного юры, там не достают руками до неба, там падают где не выгодно и не пытаются больше взлететь. поток мыслей прерывает мерзкий скрип старого линолеума и высокий голос спасителя.  — чай будешь? — молодой парень шмыгает носом, чешет затылок. вопросы в голове курседа сменялись один за другим, звуки так и рвались на ружу, прося позволить им проникнуть в такие аккуратные ушки, поласкать барабанные перепонки, оставить мокрый след от языка внутри ушной раковины, почувствовать дрожь в чужом теле, усмехнуться и продолжать сладкие мучения, но сил хватило лишь на слабый кивок и тихий кашель в руку.       желание выпустить огромную клумбу дыма из собственных еле живых легких подкралось так же как и «аркадий паровозов» с вопросом о количестве сахара, на который парень хрипит краткое «без», поднимается с места и хлопает по карманам в поиске мобильного устройства. нащупав телефон в заднем кармане клетчатых штанов, тот бессмысленно щелкает по маленькой кнопке справа и проверяет экран в надежде увидеть хоть одно сообщение, но этого не случается. и никогда, видимо, не случится. его давным-давно забыли все близкие ему люди, мама не звонила уже около двух лет после того случая с попыткой вскрыться в горячей ванной. может быть, она думает что он умер в той грязной больнице под капельницей от остановки сердца, и теперь механичесий женский голос на каждый новый звонок будет повторять, что номер больше не существует? Что кир больше не существует?       но курседа больше не пугает одиночество, оно уже давно разрослось на всю грудную клетку, оставшись одно в виде злокачественной опухоли среди остатков съеденного виной сердца и разложившихся легких. там давно ничего больше не трескается от надписи о отсутствии новых уведомлений, крик боли раздается эхом меж ребёр, вызывает табун мурашек, непонятное чувство резкой слабости и облегчения. и все звери где-то потеряли свои острые зубы, и больше никакая «мэри» не станет жаться к тебе и бежать от них. кир тяжко вздыхает, кидая телефон на диван. техника пару раз прыгает на упругой ткани и скрывается в складках молочно-белого пледа, по-странному приятно пахнущему чем-то вроде зелёного чая. он чешет левое плечо, проникая рукой под черную футболку с zxcкотом, случайно царапая себя длинными ногтями.

***

      — таблетку дать? — мальчишка неловко поглаживает локоть, зажевывает щёку. он стеснялся подойти поближе, отводил взгляд и мялся где-то поодаль, словно мышонок. мышонок стеснялся курседа. карие глаза внимательно рассматривают юношу напротив, царапаются о острые плечи, ойкают и убегают на лицо, терпят крушение на своём воображаемом корабле в серой впадинке под глазами, тонут в красных уголках мягкого океанского бриза и любуются видом с точенного кончика горы, усыпанного снегом. — имя. — немного неприятный голос с слишком сильно слышной хрипотой спрашивает резко и грубо, грея руки о белую кружку с горьким чаем. кир пьет чай без сахара не потому что ему так нравится, а потому что "нельзя расслабляться и баловать себя лишний раз." — чего..? — мышонок удивленно хлопает широко раскрытыми глазками, полными жизни и любви к людям. глазками, что еще не видели как умирают на руках друзья от предоза, давясь пеной и пачкая твои штаны. глазками, светящимися от счастья для каждого, кто рядом. для каждого, кто просит. — имя. — повторяет курсед. повторяет так же холодно и грубо, не сводя глаз с красивого личика. в голову лезут дурные мысли о зависти, о ненависти к себе такому, какой есть сейчас. воспоминания о старом кире, о том кире, что так же бездумно тащил домой алкашей-наркоманов в надежде помочь, в надежде сделать этот мир лучше хотя бы сейчас, выцарапывают ключами какие-то глупые цитатки, оставляют сильно кровоточащие раны, и убегают как только хозяин тела кричит от боли. они не виноваты, они же дети. дети, выдуманные другим ребенком, засевшем глубоко в кире. только вот поздно сожалеть уже, поздно закрываться от внешнего мира и зализывать раны мокрым языком, поздно плевать на подорожник. — а, ой.. — Кажется, возник вопрос, кажется, не один. — я серёжа, можно акума. — курсед хмыкает, еле-еле приподнимая правый уголок губ. — акума..? — в голосе слышится насмешка, в прикрытых волосами глазах пляшут маленькие черти, растущие прямо как в сказках, от чужого страха.        — а ты смешной, акума. — кир по кошачьи улыбается, привычно трясёт головой в попытках скинуть волосы с глаз и опускает взгляд на черную воду с небольшой пенкой. белые пузырики складываются в различные формы с каждым движением кружки, глаза непроизвольно обводят рисунки красной линией, завершая каждый из них. к солнышку подрисовываются лучики, волнистые облака, квадратный домик с кривым окошком и треугольной крышей, большое дерево рядом с ним. кир никогда не умел рисовать красиво, даже когда делал это глазами из пузырьков на поверхности горького напитка. бездарность. вот, что мешает курседу идти дальше. научиться рисовать, научиться вести кистью по белому холсту, научиться жечь свои картины. сёрежа шмыгает носом, усаживается на стул напротив и рассматривает человека напротив. красивый парень, лет , может быть, 25, с тёмными глазами . сочетание черных и красных цветов ему шло, а в коробку лезли картинки с другим цветом волос. розовым, например. юноша старается запомнить как можно больше, боясь больше никогда не увидеть татуированного молодого человека, чьё имя он кстати так и не узнал. — а твоё? — сергей опирается на стол локтями, пододвигаясь поближе к собеседнику. — что "твоё"? — кир гнет левую бровь, бессмысленно перемешивая чай ложкой. — ну, имя твоё — курсед хмурится. он знает что следует после этих "а как тебя зовут?". сначала знакомство , потом они разобщаются,решат "чисто по-дружески" выпить вместе, потрахаются и разойдутся как в море корабли из-за неловкого молчания давящей атмосферы и непонятного чувства, разъедающего сердце. одно, живое сердце. и снова старшему придется забываться среди алкоголя, наркотиков и сигаретного дыма. снова парень пропадёт из сети на два месяца, снова перестанет отвечать на сообщения, будет лежать на кровати , рассматривать узоры на потолке и смеяться. смеяться так громко, что соседи будут стучать в стены, в дверь, по батареям. — я с тобой дружить не собираюсь — кир ставит кружку с недопитым чаем на стол, встает со стула,медленно двигается к выходу, но с грохотом валится на пол, собирая на себя взгляды одного-двух еще чуточку трезвых людей. ходить в таком состоянии очень трудно, перед глазами нет четкой картинки, только какие-то разноцветные пятна... и застывает так на пару секунд. текстурки не успели прогрузиться, глаза окунули в черную краску и вставили на место, оставляя неприятный эффект. серёжа опускает голову вниз, ставит ноги на стул и обнимает худые коленки, наблюдая за уходящим в сторону входной двери курседом.       в голове что-то щёлкнуло. кир вспомнил, как похожие слова больно резали по сердцу, не давая и буквы выронить в адрес точно такого же торча, которого он тащил на себе через весь их маленький город, мок вместе с ним под дождём, вызывал вместе с ним скорую, делился сигаретами и зачем-то своим теплом. он останавливается в дверном проёме, расслабляет плечи и кидает тихое "кир", заставляя мальчика поднять широко распахнутые глазки, но не давая сказать ни слова.