You know, Mary

      курсед лениво натягивает на плечи зипку с рисунком костей, застегивает совсем на чуть-чуть и пихает руки в карманы. лифт со скрипом открыл разрисованные письками металлические ворота, женщина в динамике неразборчиво прохрипела номер этажа, железная коробка содрогнулась под чужим весом и тяжко двинулась вниз. кир некультурно зевает, не прикрывая рот рукой, смотрит в зеркало сзади. зрелище не из лучших, парню всего 20, а ему все кому не лень накидывают годков, да побольше. хочется ли что-то менять от этих слов? приходит ли осознание того, что это не нормально? загорается ли красная лампочка, звучит ли сирена? нет. возможно, будь он тем счастливым мальчиком, что остался сидеть в 2019 году, он бы начал много есть, бросил курить и нюхать всё, что дают, ему бы не было всё равно. металлическая подъездная дверь мерзко пищит и поддаётся слабому толчку, давая выйди на улицу и заставляя прищурить глаза от слишком яркого света фонарных столбов. курсед затыкает уши черными наушниками, ёжится от ночной прохлады и медленно двигается в сторону дома. шоркает ногами, проверяет заряд на телефоне и периодически переключает песню, считая что та не подходит под его состояние несостояния. начало июля гордо харкалось прохладой и дождями, обманывая людей верящих синоптикам.это лето будет жарким, говорили они.. кир помнит, как его бабушка закатывала глаза и цокала каждый раз, когда дед щелкал кнопки на пульте и делал погромче, когда слышал "гимн" утренних или вечерних новостей. бабуля считала, что все поголовно там наглые врунишки, строящие себе карьеру на таких же как дед, а потом бежала к телевизору на пусть говорят и поле чудес. воспоминания о детстве кипятком шпарили внутренности, странно ощущаясь где-то в груди, гладили волосы и мягко чмокали в лобик на прощание, когда ты уходил от них к своей привычной жизни, привычным мыслям и воспоминаниям о трипах.       саша что-то бубнел под руку, потому был убавлен до минимума, чтобы не мешал потоку мыслей. кир шмыгает носом, и снова погружается в размышления. к чему это? почему он такой неудачник? почему ничего не меняется, почему не заканчивается? неужели действительно ничего не будет так, как ему когда-то хотелось? неужели школьный психолог была права, когда усердно вдалбливала в эту пустую головушку что он ничего не добьется? вдалбливала, как вдалбливает курседа какая нибудь самокрутка от левака на хате. ему плевать, что раскуривать и с кем, главное раскурить хоть что-то, забыть кто ты, забыть что-нибудь и почувствовать приятное опустошение, взлететь и звёздочкой плюхнуться в грязь, разбивая коленки .       кир пару раз ведёт по железному колёсику, зажигалки с которым курсед старается избегать. после них ужасно сильно болят пальцы, появляются мозоли и они чаще всех пропадают из карманов. белый кончик синего винстона чернеет за мгновение, сгорает в агонии и страсти, сгорает, играясь с огнем. кир пинает одиноко лежащий на дороге камень, смотрит на время. гордое "5:46" большими белыми цифрами светится на экране, город постепенно просыпался, а значит пора. песни в ушах сменялись одна за другой, слова тихим бубнежом звучали где-то в задней части мозга, щекоча её, а в коленях появлялось неприятное покалывание, перерастающие в боль. до дома оставалось совсем немного. правда домом это место не являлось. это место для тильта, место для слёз и пиздостраданий по прошлому, место для "а может всё таки позвонить?", место для суицида. место для чего угодно, но только плохого.       кир суёт кусок металла в замочную скважину, поворачивает его вправо. в его голове нет мысли "дом, милый дом.." , есть мысль о желании вернуться в такую тёплую и приятную квартиру акумова. курсед кидает ключи с брелком из магнита на старый компьютерный стол, теперь выполняющий роль обувницы. правда смысла в импровизированной подставке для обуви нет, потому что курсед прямо в кедах заходит в квартиру и открывает холодильник, осматривая полки с лекарствами, которые он так и не допил.       парень рыгает себе в ладонь, посмеивается от всплывшей в голове шутки и берет в руку банку белого монстра. холодильник с грохотом закрывается, гудит и вскоре замолкает, выплевывая пару капель на тряпочку под ним. на дверце висят мамины и бабушкины записки, что суп в холодильнике, что таблетки надо пить и прочее , прочее. магниты "сочи", "геленджик", "крым" и какие-то на память заполняли большую часть дверцы, всей командой удерживая маленькие странички с разными почерками, вырванные из маминого ежедневника. банка кратко шикает, поддаваясь манипуляциям худых пальцев, и опустошается на один глоток. кир шмыгает носом, в сотый раз перечитывая записки на холодильнике. « кирюша, обязательно выпей таблетки в 11! если что - звони и пиши маме. с любовью, бабушка. » обращение кирилл было открыто только бабушке. его никто так не звал, кроме любимых стариков. "кир" привязалось, когда парень начал дружить с плохими ребятами. именно они дали ему эту кличку. именно тогда мама ещё улыбалась ему.       «сынок, вынеси мусор пожалуйста. с надеждой на порядок в твоей квартире, мама» курсед шмыгает носом, плотно сжимая губы. обидно, до боли обидно. в глазах начинает мутнеть от постепенно появляющейся влаги. процесс чтения переносится на неопределенный день, неопределенное время и неопределенный год.       чёрно-красные волосы были завязаны в нелепые два хвостика на голове, из лёгких выпускался дым,а шум машин с голосами в наушниках ласкали слух. кир стоял на балконе, опершись локтями на ледяные перила и травил себя сигаретами "с сюрпризом". тоски как и след простыл, а зрачки, чуть темнее самих глаз, постепенно расширялись.

давай забудем эту боль, я слишком молодой.

кирилл шмыгает носом, опуская взгляд со звёзд вниз. школьные годы лезли в голову, стучали изнутри и напевали гимн всех выпускных. он смутно помнит, как прошел выпускной, и вряд-ли сможет в подробностях рассказать кто с кем успел переспать, но сможет рассказать как попробовал наркотики. попробовал секс, алкоголь и такую жизнь. жизнь, что высосала из веселого курседа кровь и пустила по венам кислоту. он помнит рыжие волосы, помнит яркие-яркие голубые глаза, показавшие ему это. любовь, страсть, отраву и страдания.

я беру телефон, набираю тебе.

я хочу чтоб ты знала.

разбитый в дребезги мамин старый айфон тускло светится, клавиатура одним движением вылетает вверх, давая парню ввести выученный наизусть номер. он снова накуренный звонит ей. звонит ей, потому что больше некому. хочется, чтобы она знала, что ему плохо. что он заживо гниёт в этой квартире, в этом городе и в этом мире. что ему хочется стать помощником рика, улететь в другую вселенную и жить, а не существовать. курсед знает, что она спасёт его. он знает, что ей не всё равно.

придёт рассвет и всё уйдет в небытиё.

останется лишь сон.

и рассвет приходит. приходит, ритмично стучится в дверь, обнимает кира. крепко так обнимает, и её стискивают в кольце в ответ. это она его сломала, это она его чинит. они оба молчат. им не нужны слова. они разделяют на двоих этот город, эту квартиру и эту вселенную каждый раз, когда курседу плохо. они каждый раз вытаскивают его из болота, в котором он потом топит сам себя заново. они не любят друг друга, они не дружат. они спасают друг друга. спасают от городского шума, спасают от утра и панических атак, спасают от слишком хорошей жизни и загонов. успокаивающе гладят по плечу, пытаются наслаждаться каждым новым глотком жизни, пока та не кончится. пока рыжей красотке не позвонит мама и не скажет что пора идти домой, и пока высокий брюнет вновь не останется один в пустой квартире.       рыжая поглаживает кира по голове, пока тот пытается уснуть, и убегает домой, как только засыпает. она давно не ведёт тот образ жизни, который душит молодого парня. учится на ветеринара уже второй год, встречается с чудесным мальчишкой и живёт счастливо, только иногда спускаясь на дно к нему. чтобы погладить по голове, посмотреть как всё плохо, убедиться, что причина отсутствия кира в соцсетях уже седьмой день подряд не смерть а ещё одна неделя на шприцах. взглянуть туда, вниз, с высока. они выйдут из разных домов, в разные стороны света. и выйдут с теми. рыжая красотка с футболистом, а высокий брюнет один. совсем один.