Perfect, Broken Things

Стук каблуков черных ботинок эхом разносился по белому кафелю прихожей, а затем по большой лестнице дорогого дома. Звук был чистым и совершенным, почти как и сам мужчина. Входная дверь тихо закрылась, и серебряные ключи от дома тихо звякнули, когда их положили на свое законное место в маленькой миске на столе рядом со стеклянной дверью. Над столиком висело большое серебряное зеркало, поблескивая на чистые серые стены. Чимин, глядя на свое отражение, внес пару штрихов в свой облик, хотя в этом не было никакой нужды, но то стало частью его рутины. Он провел кончиком пальца по краю своих светлых волос, разделенных пробором посередине и заправленных за ухо, затем по краю пухлой нижней губы, собирая легкий слой блеска, что слегка смазался. Наконец, он поправил воротник своей рубашки так, чтобы между ключицами было видно равное количество кожи, и убедился, что та заправлена в брюки. Удовлетворенно улыбнувшись, Чимин выпрямился и продолжил свой путь по просторному холлу, мысленно прокручивая в голове список дел на сегодня. Как и каждую пятницу, первым пунктом являлся поход за покупками, после он собирался забрать одежду мужа из химчистки и купить любимые сладости для дочери. Однако, вспомнив, что забыл сумку, он сделал короткий крюк домой. Несмотря на приверженность строгому распорядку, Чимин с непринужденной и спокойной улыбкой шагал в спальню, которую делил с мужем. Ким Шин — любовь всей его жизни. Он повторяет это себе каждый раз, когда начинает сомневаться в своих словах. Простая мантра, которую он повторяет так часто, что она ловко сшивает каждую трещинку, угрожавшую разрушить его идеальную жизнь. Его рука сжала дверную ручку, легко поворачивая. Он машинально улыбается, скорее по привычке, и открывает дверь. Улыбка, насколько бы искренней она ни была, сползла с его лица с такой силой, что Чимин подумал, что сам сейчас рухнет вслед за ней. Внезапно ему стало трудно даже стоять, плечи отяжелели, грудь жадно ловила воздух под грузом случившегося. Когда его разум прояснился, глаза быстро стали осматривать представленную перед ним сцену, ища что-нибудь, за что можно было бы зацепиться, а затем — когда зрение размылось, разум затуманился, — мысли обрушились на него одна за другой: обманутые надежды и бесчисленные ложные обещания. Ким Шин — любовь всей его жизни. На этот раз, когда пустые слова прогремели в его голове, они не были встречены мягкими мыслями о безопасности и защищенности, как раньше. Вместо этого они наткнулись на острие предательства и гнева, который разрывал их некогда совершенную мантру на куски. — Т… — Чимин попытался заговорить, но с его губ слетел только воздух, он моргнул и попытался снова, — Т-ты не всерьез, — его голос звучал чужим и далеким. Как будто кто-то другой шептал их рядом на ухо. Но Чимин точно знал, что это он говорил, потому что его муж и незнакомец в его собственной постели теперь смотрели прямо на него. — Чимин, — начал Шин, садясь и отталкивая от себя человека, будто удивленный, что тот был на нем до того, как Чимин вошел. Это заставило Чимина горько усмехнуться. — Ты не всерьез, — повторил Чимин, перебивая своего мужа. Потому что Шин не мог, блять, быть серьезным. Ни за что на свете Чимин не мог оставить их дочь в школе, чтобы вернуться домой и застать своего мужа трахающимся с другим мужчиной в их собственной постели. Ни за что на ебаном свете жизнь Чимина, ради которой он отдал все, не могла быть ложью. Мужчина, которого Чимин пока еще не мог разглядеть сквозь пелену перед глазами, попытался встать. И тогда Чимин понял, что это не слезы затуманили его глаза, а гнев. — Сядь. Нахуй. Обратно, — Чимин проскрежетал тоном, какого даже сам от себя не ожидал, зубы заскрипели под давлением его челюсти. Очевидно, тот тоже никогда не слышал от него подобного, потому что он тут же в шоке прижался обратно к матрасу. — Чимин, это не то, что ты… — Не смей ничего говорить, — Чимин поднял руку, его тон был таким холодным, что обрезал слова Шина, оставляя того в безмолвии, в котором Чимин его никогда раньше не видел. Прижав язык к щеке и почувствовав, как мир рушится вокруг него, он, наконец, посмотрел на другого мужчину. Омега окинул взглядом эту сцену — его муж, с которым он прожил пять лет, полностью обнаженный лежит под одеялом со своим таким же обнаженным секретарем. Горький, пустой смешок сорвался с губ Чимина, он быстро облизал их, стирая блеск, прежде чем заговорить. — Ты, блядь, издеваешься надо мной? — Чимин покачал головой, сглотнув, прежде чем продолжить, его голос звучал громко и четко в наполненной напряжением комнате. Минуту назад все это казалось каким-то жестоким розыгрышем, но теперь все становилось пугающе настоящим. Сотрясающим. Его сердце начало биться быстрее и громче, заглушая все посторонние звуки вокруг. Из-за этого хотелось кричать. Его кровь кипела, словно сжигая кожу изнутри. Воздуха не хватало, ему казалось, что он задыхается. — Я отдал тебе все, — прорычал Чимин надломленным голосом, впервые ощущая подступающие к глазам слезы. Не задумываясь над тем, что сказать дальше, слова сами сорвались с губ: — Я-я бросил танцы. Я вышел за тебя, потому что ты сказал, что внебрачный ребенок плохо скажется на твоей карьере. Я покинул свой дом и переехал в гребаный Лос-Анджелес ради твоей карьеры! — с каждым новым словом, срывающимся с его губ, ему становилось все труднее дышать, все больше захлестывала ярость. Чимину казалось, что первый раз в жизни его голова была заполнена не мыслями о том, чтобы сделать своего мужа и всех остальных счастливыми, а о том, что он никогда не пытался осчастливить себя, и его муж тоже. — О, черт… — в тот момент, когда накатили слезы, осознание происходящего глубоко врезалось в его грудь, при этом гнев противился, не давая слезам пролиться. — Ты превратил меня в гребаное клише, — он снова посмотрел на своего мужа, указывая с необузданной яростью. — Ты превратил меня в гребаное клише! Сначала — идеальный супруг, сидящий дома, живущий ради мужа, а потом… — Чимин замолчал, делая глубокий вдох, чтобы осмелиться озвучить свое следующее осознание. — А потом клишированная измена. Чимин начал думать о том, что это значит. Что ему придется рассказать всем своим друзьям о том, что его муж трахал кого-то за его спиной. Ему придется рассказать всем, что у него нет собственной жизни, потому что он посвятил ее мудаку-изменщику. Что ему придется все это рассказывать, получая сочувственные взгляды. Кто-то, возможно, даже будет ехидно насмехаться. Эти мысли бомбардировали его страхом и яростью, заставляя его закричать, чтобы заткнуть их. — И с твоим гребаным ассистентом! — пара подпрыгнула от громкости его слов, застыв на месте и отчаянно ища себе убедительное оправдание. — Ты просто обожаешь клише, не так ли? — он горько рассмеялся, но его гнев снова проявился, когда он продолжил с яростью в глазах: — Что? Твой инструктор по теннису в шкафу? — Чимин раздраженно вскинул руки, продолжая спрашивать. — Чертова горничная под кроватью? — Нет, нет! — Шин быстро сел, уверенным тоном заверяя: — Милый, только ассистент, — как будто это было достижением. Чимин закипел, и не только от фальшивой ласковости, которая вдруг стала омерзительно раздражать. Его гнев вспыхнул с новой силой от этой наглости. — О… ты просто трахаешь своего ассистента в моей постели. В доме, в котором ты живешь со своим мужем и дочерью, — слезы снова подступили к его глазам, но Чимин не позволил им упасть. — Тогда мне очень жаль, позволь мне подождать снаружи, пока ты закончишь трахаться с ним, и тогда я смогу официально извиниться за мое преувеличение количества людей, с которыми ты ебешься! — Чимин натянул на лицо фальшивую улыбку, но она была едва ли не более угрожающей, чем когда он был в нескольких секундах от того, чтобы обнажить зубы и зарычать. — Я-я… мне лучше уйти… — прозвучал голос, и, по крайней мере, у него хватило приличия смутиться. И все же Чимин не мог переварить его, потому что в этот момент он слышал только голос, который звонил ему бесчисленное количество раз, чтобы сообщить, что Шину придется задержаться на работе. Или продлить командировку. Или пропустить их годовщину. — Оставайся на месте, черт возьми, — прошипел он, понизив тон и стрельнув взглядом в мужчину, так что секретарь снова быстро застыл. Возможно, Чимин хотел, чтобы тот почувствовал его гнев, чтобы почувствовал себя униженным и напуганным, а может быть, он просто все еще не верил, что все это происходит на самом деле. Как бы то ни было, Чимин знал — отпускать его он не собирался. — Чимин, просто дай ему уйти, — заговорил строго Шин, как будто Чимин вел себя необоснованно. И когда Чимин наклонил голову, его глаза сузились и заострились до такой степени, что было больно просто смотреть на него, Шин быстро понял, что это был чертовски неправильный ход. — Тебе всегда было похуй на меня, не так ли? — его собственный голос, пустой и холодный, отдавался в ушах, вызывая тошноту. Пустой взгляд, которым ответил ему Шин, только усилил эту тошноту. — Ты… — когда голос Чимина прозвучал слабо, он сразу же остановился, поняв, что этот жесткий, беспощадный тон ему нравился куда больше. — Ты все что угодно любил больше, чем меня, — Чимин говорил холодно, в горле после крика было ощущение, будто он проглотил стекло, а тело тряслось от боли и напряжения, накапливавшегося внутри него не только с момента, когда он вошел в эту комнату, но и с тех пор, как согласился выйти за Шина замуж и отложить свою собственную жизнь ради него. И хотя Чимин думал, что, выплеснув все это, он освободится от напряжения, ярость все еще пульсировала в его жилах, разогревая кровь, словно огонь, захватывая каждую его клетку, каждый нерв, подталкивая его заставить Шина заплатить. Заставить его заплатить за то, что он любил что угодно больше, чем Чимина. Его взгляд скользнул от Шина к трофею с матча по гольфу, который стоял на книжном шкафу в другом конце комнаты. Чимин просидел не только часы скучного матча, но и церемонию награждения, поскольку Шин настаивал, что это важнее, чем день рождения его лучшего друга. — Ты любишь это больше, чем меня! — с отчаянием воскликнул он, подойдя к стеклянному трофею с необъяснимой ненавистью к бездушному предмету. Как только трофей оказался у него в руках, напряжение внутри него достигло предела и разорвало его на части. Он поднял руку и со всей силой разбил его об пол, трофей разлетелся по деревянному полу и затопил комнату осколками. И со звоном хрусталя, звенящим в его ушах, часть этой ненависти ускользнула. — Чимин! — закричал Шин, его голос — гневный, глубокий и острый, как стекло на полу, — был тем тоном, которому раньше Чимин обязательно бы подчинился. Но сейчас он был для него лишь белым шумом, даже своего рода одобрением. Чимин не мог остановиться, ноги сами несли его дальше к встроенному книжному шкафу, и его глаза зацепились за еще один трофей — еще одно напоминание очередного мучительного года. — И это! — сказал Чимин и снова разбил награду и ту боль, которую она ему причинила. Прежде чем кто-либо успел отреагировать, Чимин взял вазу, которую Шин привез из двухнедельной командировки. Он помнит, как ехал в аэропорт с этими двумя, улыбался и махал им рукой на прощание, а затем забирал их две недели спустя, когда единственное, что Шин привез, была эта проклятая ваза. Стиснув ее в руках и ощущая боль от напряжения, он швырнул ее на пол. Грохот ударил по комнате, когда она подпрыгнула и разлетелась в прах, смешавшись с осколками стекла. Глядя на это месиво, Чимин мог поклясться, что впервые искренняя улыбка начала растягивать его губы. — Ты чертов ублюдок, Шин! — срываясь на крик, сказал Чимин, продолжая свою тираду, и поднял руку, чтобы убрать волосы с глаз. Те встретились с глазами Шина и столкнулись со взглядом, которого никогда раньше не видели. Ноздри его раздувались, челюсть была напряжена, но Чимину было совершенно все равно. Напротив, он улыбнулся шире. — Ты лживый, — Чимин сгреб рукой бесчисленные книги с полок Шина на пол, — жалкий, — распахнул дверцы шкафа и начал вытаскивать его одежду, чтобы бросить ее на пол, — ужасный в постели, блять! — опрокинул прикроватную тумбочку. Лицо Шина, обычно сохранявшее холодное спокойствие, исказилось от обиды, и Чимин знал, что это замечание стало последней каплей. — Манипулятивный, — он взял еще одну статуэтку Шина и поднял руку, бросая ее со всей силы в фото в рамке, висящее на стене. Фотография Шина и некоторых его коллег по работе в поездке, фотография, из-за которой Чимин чувствовал себя плохо каждый раз, когда смотрел на ее, видя, как рука Шина лежит на спине его ассистента, и вспоминая, что это было важнее, чем посещение школьного спектакля их дочери. — Изменщик. С последним словом он развернулся к кровати и увидел, как пара попыталась спрятаться, уворачиваясь от осколков, летящих им в лицо. Его грудь вздымалась от прерывистого дыхания, все тело горело, руки болели от резких движений, а рубашка сползла с плеча, пока он вновь убирал волосы с лица. Но боли он не ощущал, потому что адреналин бился в его венах, и разум кричал, что этого еще недостаточно. — Так почему я должен продолжать любить тебя, когда ты явно не любишь меня? Шин вопросительно посмотрел на него, и небольшая часть Чимина надеялась на ответ, надеялась, что он опровергнет все и извинится, скажет Чимину, что он действительно любил его и никогда не прекращал. Возможно, этого было бы недостаточно, чтобы простить его, но это могло хотя бы смягчить ту боль, что раздирала его сердце, изломанное под весом всей той идеальной лжи, которой он тешил себя, чтобы удержать все это вместе. Но все, что сделал Шин, — это опустил взгляд. Незаметным кивком головы Чимин оборвал эту надежду. И он никогда к ней не вернется. Он снова облизнул губы, наклонив голову, и спросил: — Знаешь, что еще ты всегда любил больше, чем меня? Шин поднял глаза. Перспектива того, что что-то еще будет сломано, снова привлекла его. — Эту тупую гребаную машину. — Нет! Нет, нет, нет! Чимин! — глаза Шина расширились от настоящих эмоций, впервые проявленных за весь день. Он вскочил с кровати и попытался остановить Чимина, но тот уже ушел, испытывая неоспоримое удовольствие, слушая, как под его ботинками дробится стекло. Пока Чимин спускался по лестнице, каблуки с гулким стуком ударяли по каждой ступеньке. Все, что он чувствовал — это гнев, настолько ослепляющий, что он дал ему ясность. По пути к двери он заметил кедди с клюшками для гольфа в коридоре, готовые к тренировке Шина после работы. Его глаза сузились, когда он потянулся за клюшкой, проскрежетав: — Эти, блять, тоже, — прежде чем поднять ботинок на каблуке и пнуть кедди, разбросав клюшки по всему полу. Однако он, не останавливаясь, широкими шагами бросился к входной двери и распахнул ее настежь. Как только он вышел на улицу, его глаза осмотрели окрестность, и смесь горечи и счастья захлестнула его, когда он, наконец, нашел машину, припаркованную на их улице. Его движения сразу же участились, когда он взмахнул клюшкой и закинул ее себе на плечо, по тротуару звучал тот же стук каблуков, пока он думал обо всех случаях, когда эта машина была припаркована здесь, а не у их дома, в попытках уменьшить подозрения. Ебаный мудак. — Чимин! Не смей, черт возьми! Чимин не вздрогнул, даже не оглянулся, чтобы увидеть Шина у их входной двери в боксерах, которые он, должно быть, надел наспех. — Я, блять, серьезно, Чимин! Даже когда соседи начали покидать свои дома из-за суматохи, а пробегающие мимо бегуны замедлили свой темп, Чимин не остановился, даже не позволил себе смутиться. Нет, глаза Чимина яростно впились в эту машину, как только образ его мужа, трахающего своего секретаря в их постели, запечатлелся в его сознании, и с этого момента ничто не могло заставить Чимина остановиться, пока он наконец не достиг Bugatti Chiron Pur Sport, который стоил Шину миллионы. — Чимин! Блять, клянусь, я вызову полицию, если ты хотя бы пальцем тронешь эту машину! — Шин остановился, когда Чимин подошел к машине, боясь того, что омега сделает, если он подойдет ближе. Он поднял обе руки вверх, столкнувшись с разъяренным выражением лица Чимина, не заботясь о том, что в настоящее время был почти голым и стоял посреди дороги под взглядами множества людей. Он никогда не видел своего мужа таким — неуравновешенным и расстроенным, с дикими глазами и сжатой челюстью, и поэтому он понятия не имел, как далеко зайдет этот Чимин. Чимин повернулся к нему лицом, тоже сделал паузу и осмотрел местность: секретаря, прижимающего простыню к телу у входной двери; соседей, которые переводили взгляд с одного человека на другого и медленно складывали в пазлы сцену перед ними, — их лица уже искажались скандалом и шоком. Затем его глаза с вызовом встретились с глазами Шина. И ему было все равно, что люди видели его с растрепанными волосами и одеждой, с клюшкой для гольфа на плече и дикими глазами. Он не был уверен, что Шин выполнит свою угрозу, и в тот момент ему было совершенно все равно. Губы Чимина растянулись в улыбке, адреналин захватил его и дал силы поднять клюшку для гольфа и опустить ее с силой во много превосходящей ту, на которую он вообще был способен. Лобовое стекло треснуло, а от последующих быстрых ударов разлетелось вдребезги. Шин закричал, низко и гортанно, хотя не мог двинуться вперед, чтобы остановить Чимина, поскольку его движения были слишком сильными и непредсказуемыми. Он с неподдельной болью наблюдал, как Чимин опускал клюшку снова и снова — на другое окно, на двери, фары. Вокруг них разразились вздохи и шепотки, когда Чимин потерял контроль. На лбу у него выступил пот, волосы разметались по лицу, а все тело отдавалось каждому удару. Сама клюшка начала прогибаться под интенсивным и неустанным давлением, с которым она врезалась в дорогую машину. Когда тело Чимина горело, болело, пульсировало и, наконец, сдалось, он посмотрел на Шина и увидел, как первая слеза, которую он когда-либо видел от этого человека, скатилась по его щеке, и внезапно Чимину больше не было больно. На деле, Чимин раздраженно откинул волосы с глаз и просто смотрел, растянув губы в радостной улыбке, когда понял, что наконец-то что-то почувствовал.

▪︎ Четыре месяца спустя ▪︎

— Ваша честь, — начал Джин спокойно и уверенно, — я понимаю всю серьезность ситуации, правда понимаю, но я также знаю, что ни один человек не пострадал. И мой клиент уже заявил, что оплатит стоимость ущерба, что был причинен в результате его безрассудных действий. И судья, и Сокджин повернули головы, когда услышали усмешку, исходящую от упомянутого клиента. Чимин сидел на деревянном стуле, на котором, возможно, в прошлом сидели убийцы и сумасшедшие, испытывая очень сильное чувство несправедливости из-за того, что его теперь тоже приписывали к подобным. Когда он, скрестив руки на груди, закатил глаза, Джин легко и как можно незаметнее пнул его стул. — Есть ли что-то, что обвиняемый хотел бы добавить? Чимин повернулся к судье, чтобы столкнуться с поднятыми бровями и поджатыми губами, от судьи исходило определенное неодобрение, которое Чимина не заботило. — Не-а, — Чимин ответил, растягивая буквы. Он мог сказать, что судья был альфой, поскольку высокомерный запах исходил от него пьянящими, сильными волнами. Это напомнило ему о Шине. За последние четыре месяца, с тех пор как Чимин разбил клюшкой для гольфа машину своего мужа и чуть ли не его голову, многое напоминало ему о Шине. Во-первых, на месте происшествия появился офицер полиции. Альфа, любезно предоставленный Шином, который грубо схватил его за руки и втолкнул в полицейскую машину на глазах у всех соседей. Затем была пустая камера, в которой он ждал, пока не приедет его адвокат, которая напомнила ему о его собственной одинокой, похожей на ловушку, жизни. И, конечно, было полное и абсолютное чувство предательства, когда Сокджин сказал Чимину, что многочисленные соседи предоставили свидетельства его вспышки гнева, что означало, что он фактически будет привлечен к суду. Это напомнило ему о полном и абсолютном предательстве Шина, трахающего своего секретаря. Неоднократно. Так что назовите Чимина грубым, но он сейчас совсем не желал сотрудничать с альфами, мужчинами или вообще с кем-нибудь. Он едва сдерживался, чтобы не наброситься на судью и не разорвать ему горло. — Ваша честь… — Сокджин предпринял еще одну попытку, со своей фирменной доброй улыбкой и легким характером, которые имели тенденцию убеждать людей в том, что в его словах есть смысл, какими бы безумными они не казались. Чимин полагает, что именно это делает его хорошим адвокатом. — У моего клиента возникло небольшое помутнение, — Чимин прищурился, когда Джин попытался преуменьшить его действия. Он очень хорошо знал, что его разум был яснее, чем когда-либо, когда он разбил окна той машины и помял каждую доступную поверхность. — Когда он… повредил автомобиль, он был в большом стрессе и эмоциональном смятении. Поэтому я считаю вполне естественным, что у него могла быть разумная потеря контроля над своими действиями, — красноречиво доказывал Сокджин, пока Чимин размышлял о том, сколько времени нужно испепелять кого-то взглядом, чтобы тот вспыхнул. — Что ж… — начал судья. К сожалению, для Чимина это показалось очень долгим. — Учитывая, что мистер Пак — омега, я полагаю, вполне очевидно, что у него… могут возникнуть трудности в принятии рациональных решений и размышлениях. — О, нет… — Сокджин мгновенно вздохнул, подняв руку, чтобы погладить лоб, успокаивая головную боль, которая определенно вот-вот должна была начаться. — Простите? — Чимин встал, положив ладони на стол. — Омега? — он недоверчиво повторил то, как было использовано это слово. — Какое, черт возьми, это имеет отношение к тому, чтобы быть омегой? — сжав горло и кулаки, Чимин повысил голос. — И знаете что? У меня не было никакого помутнения. Я испортил машину этого ублюдка, потому что он это заслужил! Во всяком случае, мой рассудок в тот момент был яснее, чем когда-либо! — Мистер Ким, пожалуйста, держите своего клиента под контролем, — избегая смотреть на Чимина, судья говорил строго, однако безразлично к вспышке гнева. Это разозлило Чимина еще больше. Ему так надоело кричать в пустоту и ничего не получать в ответ. Он не хотел гнева, который Шин выплеснул на него, или жалости от его друзей, или безразличия от этого судьи. Он хотел, нуждался в объяснениях, ответах и возможностях. Ему нужно было знать, почему, черт возьми, все это с ним случилось, ему нужно было знать, что он может сделать, чтобы избавиться от своего гнева, и ему нужно было что-то, чего можно ожидать. Все это — этот гнев, ненависть и сломанная жизнь, с которыми Шин оставил его, не могли быть его прошлым, настоящим и будущим. — Я под контролем! — Чимин закричал, тело дернулось от силы его слов, голос разнесся по комнате и привлек всеобщее внимание. Через мгновение, пока Чимин сосредотачивался на своем прерывистом дыхании, судья наблюдал за его движениями со смесью усталости и отвращения и просто повернулся к Сокджину. — Сокджин, если вы снова появитесь в этом зале суда в ближайшее время, я не буду так снисходителен к подобным выпадам. Сокджин кивнул, извиняясь, и мысленно поблагодарил звезды за то, что он был в, какой-то мере, дружеских отношениях с этим судьей перед их заседанием. Иначе, он боялся, каким могло бы быть наказание Чимина. Со вздохом перетасовав бумаги на своем столе, судья поправил очки и спокойно заявил, на этот раз обращаясь к Чимину: — Вы, безусловно, совершили преступный ущерб в рамках своих действий, однако, поскольку вам предъявлено обвинение в упрощенном порядке и учитывая обстоятельства, способствовавшие вашему поведению, я готов назначить вам смягченное наказание в виде штрафа четвертого уровня. Чимин вздохнул с таким облегчением, на какое только был способен; это было лучше, чем тюремное заключение, но это все еще наказание, которое, по его мнению, он не заслуживал. Сокджин повернулся к нему с таким же облегчением, вздыхая. Чимин уже начал мысленно дистанцироваться от всего, пока Сокджин собирался поблагодарить судью, однако, прежде чем тот смог начать, судья вывел Чимина из своих мыслей. — Однако, также учитывая степень ущерба и сцену, которую я наблюдал сегодня в зале суда… — еще до того, как тот закончил, Чимин почувствовал необходимость бросить что-нибудь в мужчину. — Я также требую, чтобы вы проходили обязательный курс управления гневом в течение двенадцати недель. — Что?! Двенадцати?! — Чимин практически завизжал, снова вскочив со стула, не веря словам, слетевшим с губ судьи. Джин быстро положил свою руку на чиминову, сжимая в знак того, чтобы он заткнулся, прежде чем срок увеличился до двадцати недель. Он прикусил язык, когда Сокджин начал благодарить судью. Все это время Чимин продолжал испепелять того взглядом, надеясь, что однажды обретет настоящую силу и сможет ей воспользоваться. Если ему предстоит посещать встречи с кучей придурков, к которым он определенно не относился, тогда она ему очень понадобится. Как только большие двери зала суда захлопнулись за ними, Чимин стиснул зубы и выпустил часть накопившегося напряжения. В последнее время оно накапливалось быстрее, чем Чимин успевал его сбрасывать. — Зачем мне нужны эти чертовы курсы управления гневом? — зарычал Чимин. — Какая часть моего гнева выглядит неуправляемой? — он продолжал кричать, сильно размахивая руками. — Я прекрасно знаю, как им управлять! Я обращаю его непосредственно к тем ублюдкам, — с этим словом он повернулся к закрытым дверям, надеясь, что судья это услышит, — которые этого заслуживают! Чимин, раздраженно фыркнув и почувствовав, как кто-то положил ему руку на поясницу, наконец остановился и стал ждать ответа на свой вопрос. — Н-ну… — осторожно начал Джин, пробираясь с Чимином сквозь других людей, в переполненном здании суда. — В последнее время ты не был… особенно сладким, как сахарок. Остановившись как вкопанный, Чимин остро взглянул на него. Затем он озвучил, немного более плаксиво, чем ему хотелось бы: — Я не могу поверить, что ты достал мне эти дурацкие уроки. — Чимин, я юрист в сфере развлечений, — невозмутимо парировал омега. — Ты должен быть благодарен, что сейчас не в тюрьме играешь в «правду или действие» с серийными убийцами! — возразил Джин на резкое замечание. — Сомневаюсь, что серийные убийцы так проводят время в тюрьме, хен, — его взгляд немного смягчился, и он позволил старшему снова вести его вперед, но Чимин не был готов прекратить свое нытье: — Но почему я? Почему после всего я еще и должен встречаться с кучей жестоких преступников в течение двенадцати мучительных недель, — его голова в изнеможении откинулась назад, ударившись о плечо Джина, пока старший продолжал выводить их из здания. — Ты и есть жестокий преступник, — Джин рассмеялся, когда Чимин ущипнул его за бок, и, став более серьезным, добавил: — не волнуйся, Чимин, никто из них не будет жестоким. Я могу поговорить с судьей, убедиться, чтобы тебя поместили в более подходящую группу. — Обещаешь? — весь гнев исчез из голоса Чимина, глаза слегка расширились, когда он начал по-настоящему осознавать, с чем столкнулся. — Обещаю, — когда они, наконец, вышли на улицу, Джин остановился, чтобы обнять младшего за плечи и повернуться к нему лицом. — Там будут только сумасшедшие бывшие и мстительные подростки, может быть, я даже смогу свести тебя с какими-нибудь сумасшедшими знаменитостями. Так что… не унывай! — Джин пошутил, поощряя самую слабую улыбку от Чимина. Как только омега кивнул, и Джин убедился, что с ним все в порядке, они снова пошли к своим машинам. Однако уведомление ненадолго отвлекло Джина от их разговора. Чимин наблюдал, как омега посмотрел на экран своего телефона и медленно пожалел, что вообще открыл сообщение. Любопытство, которое могло бы заставить его спросить старшего, что там, было заглушено его текущими мыслями о пустоте. Вместо этого он просто наблюдал, как Джин вздохнул и пробормотал. — Похоже, вариант с сумасшедшей знаменитостью не так далек от реальности. — Хен… — окликнул его Чимин, как только они подошли к своим машинам, глядя поверх своей на Джина, который уже садился в припаркованную рядом машину. — Я что, буду одним из этих сумасшедших бывших? Джин расширил глаза и театрально ахнул, схватившись рукой за свой дорогой костюм и бросив портфель Ted Baker в свой синий Lamborghini Aventador. — Конечно, нет! И с легкой улыбкой, тронувшей его губы, он скрылся в своей машине и уехал, пообещав позвонить Чимину позже. Чимин ценил шутки Сокджина. По крайней мере, он не избегал неловкости ситуации и действительно заставил его улыбнуться. Он мог справиться с шутками. Или, по крайней мере, думал, что сможет, если постарается забыть, что его жизнь разваливается на части. Чимин положил руки на крышу своей машины, глубоко вздохнул и опустил голову с громким выдохом. Двенадцать недель. Он приподнялся и натянул на лицо улыбку, но не для себя и не для Шина, а для своей дочери. Омега запрыгнул в серебристый Porsche Panamera GTS и сделал все возможное, чтобы улыбка выглядела правдоподобно.

▪︎☆▪︎

— Тэ! Я д… — Чимин сделал паузу в начале слова «дома», было время, когда он бы произнес его с гордостью, но теперь оно просто заставило его почувствовать себя идиотом, — здесь. К тому времени, как он приехал, было уже поздно, свет едва ли проникал через стеклянную дверь в коридор, который был немного более пустым, чем четыре месяца назад. Чувствуя, как дрожь пробегает по спине при мысли о том, что он стоял на этом месте ровно четыре месяца назад, Чимин бросил ключи на стол и промахнулся мимо стеклянной чаши. — Аппа! Аппа! — Ю! — все лицо Чимина засияло, все его тревоги исчезли за секунду, как только этот голос привлек его внимание. Он мгновенно опустился на колени и поднял руки, зная, что девочка выскочит из-за угла ровно через три секунды. — Аппа! — она повторила еще раз с громким хихиканьем, когда обнаружила, что Чимин уже ждет ее, и прыгнула в его объятия. — Как все прошло? — она нетерпеливо спросила, откинув голову назад, чтобы с надеждой посмотреть на Чимина. — Никакой тюрьмы, верно? Чимин издал удивленный смешок. — Никакой тюрьмы, — заверил он. Он посмотрел за спину своей дочери, туда, где его лучший друг прислонился к дверному косяку и сдерживал смех. Чимин решил, что лучше всего рассказать ей всю правду, без прикрас, даже если эта правда заключалась в том, что Аппа разбил папину машину в приступе ярости. — На самом деле, Аппе просто нужно ходить на веселые занятия, где можно бить людей битами и делиться… чувствами, — произнес Чимин сладким голосом сквозь стиснутые зубы с вымученной улыбкой, снова переводя взгляд с нее на своего друга, который скорчил гримасу отвращения, что каким-то образом заставило его почувствовать себя чуть лучше. — Звучит так весело, Аппа! — решила она, теперь стоя на ногах, но все еще в объятиях Чимина, радостно подпрыгивая. — Я тоже хочу играть! Можно мне с тобой? — Я не знаю, малышка, это может быть опасно для тебя… но, может быть, ты могла бы иногда забирать меня вместе с Тэхен-и? — это, казалось, удовлетворило ее надутые губки, когда она счастливо кивнула и посмотрела на Тэхена. Девочка вырвалась из рук Чимина и побежала к Тэ, своему самопровозглашенному лучшему в мире другу, и схватила его за руку. — Мы с Тэхен-и нарисовали так много картинок, Аппа! Пойдем покажу? — Конечно, Ю, — Чимин снова встал, — дай мне только попрощаться с Тэ, а потом я приду. Хочешь тоже попрощаться сейчас? — Чимин спросил ее с улыбкой, зная, что мужчине нужно идти, пока не стало слишком поздно. Несмотря на то, что Тэхен был его самым близким другом, он жил далеко, или, точнее, Чимин жил далеко от Тэ и остальных его друзей и семьи, потому что Шин настаивал, что это лучшее место для них, самое близкое к его работе. Досадно, что Чимин не мог перестать постоянно думать о Шине. Каждый раз, когда он входил в свой дом, или видел их друзей, или вспоминал, что ему больше некуда пойти днем. Потому что с его уходом Чимин понял, что вся его жизнь была построена вокруг Шина. И теперь, вместо того, возможно, положительного эффекта, который когда-то оказывали на него мысли о муже, все, что осталось у Чимина — это горький привкус во рту. — Тэхен-и, ты должен закончить свой рисунок дома и потом показать его мне, хорошо? — серьезно сказала она, естественно надув губы и указывая на бумагу в его руке. Тэ кивнул так же серьезно, прежде чем наклониться и обнять ее. Чимин наблюдал, улыбаясь, за завершением одной из ее любимых игр, в которой она заставляла кого-то начать рисунок, пока сама делала свой, а затем они менялись, дополняли рисунки и удивляли друг друга конечным результатом. Эта парочка подарила ему много двойных картин после этой игры. После того, как она счастливо убежала, Тэхен обратил свое внимание на Чимина и подошел ближе. — Так как все прошо? — Тупой альфа, — это было все, что ответил Чимин, и Тэхен резко рассмеялся, находя недавнюю ненависть своего друга к альфам бесконечно забавной. — Какой из? — спросил Тэ, хотя, казалось, был готов поддержать его, кто бы это ни был. — Все, — отрезал Чимин. Еще раз рассмеявшись, Тэ собрался продолжить, как глаза его вспыхнули гневом. — Знаешь, я до сих пор не понимаю, почему ты не даешь мне просто убить его. Я мог бы сделать так, чтобы никто никогда не узнал, и твой хен уже со мной согласен! И я просто думаю, что этот бип-бип-бип, — Тэ тщательно подвергся цензуре, осознавая, что ребенок, возможно, слышит, — должен получить большее наказание! Несправедливо, что ты получаешь наказание по решению суда и сплетни стервозных соседей, в то время как он только что получил новую квартиру! — Тэ кипел от злости, он был третьим человеком, кто узнал об измене Шина и инциденте — после Чимина, Джина и, конечно, толпы незнакомцев, наблюдавших за спектаклем. Тем не менее, злился он больше всех, ну, за исключением, может быть, Чимина. Тот был уверен, что, если бы Тэхен был рядом с ним в том день, он бы сам взял клюшку и нанес свою долю урона. Слушая напыщенную речь, Чимин полностью согласился, это было действительно несправедливо. Но он не мог уйти, это был дом его дочери, и он не мог просто взять и переместить ее в разгар всех перемен, которые она уже переживала. Неважно, как смотрели на него соседи. И Шин действительно заслуживал наказания или, по крайней мере, почувствовать хотя бы каплю той боли и предательства, которые чувствовал Чимин, но на данный момент он не мог найти ни одного способа причинить ее. Так что сейчас, независимо от того, насколько бы убедительной не была эта убийственная речь, все, что мог сделать Чимин, это смириться с несправедливостью. — А что там с хеном? — вместо этого Чимин сосредоточился на новостях о своем старшем брате, подозрительно подняв руку к бедру. — Ну… — начал Тэхен, мгновенно теряя свой запал, который вместо этого сменился широко раскрытыми невинными глазами, — Возможно, я позвонил ему… исключительно из-за необходимости составить план убийства Шина, конечно! — Хах… — Чимин приподнял бровь, — И это не имеет никакого отношения к твоей десятилетней влюбленности в него? — Это не имеет к этому никакого отношения, — Тэхен опроверг, фактически не отрицая саму влюбленность, — Клянусь всем сердцем, что мои намерения были исключительно жестокими и убийственными, — омега приложил руку к сердцу и мило улыбнулся, хлопая ресницами, чтобы действительно убедить его. Закатив глаза и рассмеявшись, Чимин подтолкнул Тэ к двери. — Хорошо, убийца, я подумаю об этом. — Кстати, она хорошо себя вела? — когда дверь открылась, Чимин вспомнил. — Юджи? Она всегда ангелочек. Хотя она продолжает называть Шина «Шином», а не папой, но у меня не хватило духу препятствовать такому великолепию, — Тэхен счастливо вздохнул — он сразу поддержал Юджи, когда та впервые так его назвала, но Чимин не хотел, чтобы Шин использовал это как повод для новых обвинений, поэтому он изо всех сил пытался отговорить ее. — Хорошо, — он слабо усмехнулся, — еще раз спасибо, Тэ-тэ. Я в вечном долгу перед тобой за твои удивительные качества лучшего друга. — Ах, не стоит! На самом деле я просто пытаюсь подмазаться, чтобы получить приглашение на ее день рождения. Чимин рассмеялся, они оба очень хорошо знали, что Тэхен будет выступать в роли жизнеобеспечения Чимина на этой вечеринке. Не то, чтобы он не любил день рождения Юджи, на самом деле это, может быть, его любимый день в году. Чего он абсолютно не жаловал, так это, определенно, появления Шина. Каждый год это была игра в угадайку, сможет ли он прийти, но что-то подсказывало Чимину, что он и его новый жених обязательно придут. Удивительно, но в течение последних четырех месяцев Чимину удавалось избегать его. И мысль о том, чтобы встретить Шина на дне рождения их дочери — бесспорно успешного, со своим любовником под руку, в то время как Чимин… кто он сейчас, по сути, преступник? — не вызывала ничего, кроме тоски. — Хотя, — продолжил Тэ, спускаясь по ступенькам и направляясь к своей машине, — если ты действительно хочешь отплатить мне, тогда просто продолжай очень высоко отзываться обо мне и моей толстой заднице, когда разговариваешь по телефону со своим братом! — он улыбнулся, говоря так, как будто это и правда была их главная тема для разговоров. — Я закрываю дверь! — весело крикнул Чимин, захлопнув ее, пока Тэ продолжал перечислять возможные темы для разговора. Которыми Чимин, конечно, пользоваться не собирался. Как только дверь закрылась, Чимин рассмеялся и улыбнулся. Однако, прежде чем улыбка захватила все его лицо, что-то привлекло его внимание. На конце длинного стола в прихожей лежал большой коричневый конверт, его имя было выделено жирным шрифтом на лицевой стороне. Выглядело угрожающе. Его сердце сжалось. Точно зная, что это было, он шагнул вперед и разорвал его, не позволяя мучить его ни мгновением дольше. Бумаги на развод. Он ждал их с того самого дня. Это была одна из первых вещей, которые Шин сердито выкрикнул ему в лицо, прижимая телефон к уху, вызывая полицию. Он прокричал все это, полностью признался в измене перед любопытными ушами и некоторыми сочувствующими глазами. Там, пока Чимин просто смотрел, как жизнь разваливается на глазах у зрителей, Шин кричал, что трахался со своим секретарем три года и был влюблен в него два. И в тот момент Чимин понял, что ненавидел Шина все пять лет, что они были женаты, и, возможно, два года, что они встречались до этого. В мгновение ока он превратился из любящего, заботливого и идеального мужа в злого, сломленного и потерянного Чимина. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что он хороший отец, и нет ничего, чего бы он не сделал ради Юджи. Он жил бы в том самом доме, в котором застукал своего мужа за изменой, он смотрел бы свысока на соседей, которые были свидетелями распада его брака, и даже был бы вежлив с Шином, потому что хотел дать своей дочери счастливое детство. Даже если это значило, что сам он не мог быть счастливым. Поэтому, когда глаза Чимина пробежались по бумагам, которые положат конец его браку, он почувствовал смесь эмоций. Его тело облокотилось на стену и соскользнуло вниз, пока он не почувствовал под собой пол, больше не в силах держать себя. Часть его была зла на то, что это Шин был тем, кто послал их, он хотел справедливости и блаженства, ворваться прямо в офис Шина и кинуть их ему на стол. Может быть, даже в лицо. Его раздражало, что эти бумаги означали, что Шин собирался двигаться дальше со своим секретарем, в то время как Чимин безнадежно застрял на месте. И тот факт, что у Чимина теперь ничего не было, потому что он все отдал Шину, был солью на давно зажившей и глубокой пятилетней ране. В основном он был расстроен и напуган. Из-за того, что должно было произойти. Встречи, раздел имущества и борьба за опеку над самым ценным, что было в его жизни. И что-то еще, что-то настолько маленькое, что его едва можно было обнаружить, что-то, что одновременно пугало и возбуждало. Облегчение.

▪︎☆▪︎

— Ваша честь… — Опять? — альфа-судья вздохнул, подняв глаза, чтобы встретиться с извиняющимся взглядом Ким Сокджина. С его губ сорвался тревожный смешок, он попытался улыбнуться, но судья не выглядел ни капли развлеченным. — Не волнуйтесь, Ваше Превосходительство, это будет быстро, просто дайте мне штраф, и я пойду своей дорогой, — альфа рядом с Сокджином улыбнулся, небрежно откинувшись на спинку стула. Сокджин бросил на него строгий взгляд, который приструнил бы любого другого. Снова обратив свое внимание на судью, на этот раз с еще более извиняющимся видом, Джин попытался смягчить ситуацию. — Мой клиент имеет в виду, что… штраф — самое подходящее наказание. Как вы можете видеть, он так же получил травмы в результате инцидента и любезно решил не выдвигать обвинения. Судья посмотрел на пару, на постоянного адвоката, который изо всех сил старался передать, что ситуация была тривиальной, со слегка нервным выражением лица, затем на клиента, который спокойно покачивался в своем стуле и улыбался ему прямо в лицо. Поправив очки, он опустил взгляд на бумаги перед ним, склонив голову набок, а затем снова посмотрел на него. — Чон Чонгук. Вы получили ушибы на костяшках пальцев и поверхностный порез на губе, — раненый альфа кивнул, слегка надув губы. — У другого мужчины сломан нос и вывихнута лодыжка. Это очень серьезно, вам предъявлены обвинения о тяжких телесных повреждениях с возможным длительным тюремным заключением. — Так это я виноват, что он не умеет бить? — Чонгук пожал плечами, искренне выглядя недоумевающим, почему это он должен быть наказан за то, что кто-то другой начал, но не смог закончить. Рядом с ним Сокджин вздохнул и серьезно обдумал всю свою карьеру. — Ваша честь… опять же, мистер Чон пытается сказать, что он на самом деле жертва. Да, травмы мистера Бейкера могут быть более серьезными, чем у мистера Чона, но его намерения были более угрожающими, чем у моего клиента. Господин Чон действовал в целях самообороны, когда заявитель получил травмы, поэтому его наказание должно отражать этот факт. — Вау, это было круто, хен, — Чонгук тихо похвалил Сокджина, когда тот закончил, и плечи старшего мгновенно опустились в изнеможении. — Мне кажется, ты очень хочешь оказаться в тюрьме! — он шепотом крикнул в его сторону, заставив альфу заткнуться. Несмотря на выходки Чонгука, судья рационально рассмотрел аргументы Сокджина. И хотя каждая унция доброты, обусловленная их прежними отношениями, будет исчерпана, Джин был благодарен судье за сочувствие, когда тот ответил: — В свете обстоятельств… и не очень удачного аргумента о том, что вы более способны защитить себя, чем мистер Бейкер, что угрожал вам… я готов смягчить вам приговор из-за смягчающих обстоятельств, мистер Чон. Сокджин чуть не упал на колени от благодарности, искренне удивленный результатом, учитывая постоянное стремление Чонгука вести себя как идиот. Однако младший только кивнул, как будто ему было безразлично, получил ли он тюремный срок или штраф. — Супер! Так что, если я заплачу, то смогу уйти? — спросил Чонгук, уже доставая свой кошелек. На этот раз вздохнули и судья, и Сокджин, ненадолго закрыв глаза, прежде чем найти в себе силы продолжить. — На самом деле, мистер Чон, благодаря вашему беспечному отношению к причинению вреда другим и вашему непониманию серьезности сегодняшнего пребывания в суде… — продолжил судья. Сокджин испытал непреодолимое чувство дежавю, — Я также назначаю вам обязательную программу по управлению гневом, которая длится двенадцать недель. Наконец-то проявив эмоции, отличные от веселья или безразличия, Чонгук наклонился вперед, поставив локти на стол, и неодобрительно покачал головой. — На самом деле, ничего не получится. Я довольно занят. Первые намеки на смех расцвели на губах судьи, он уже начал покидать свой пост, когда кивнул в сторону Сокджина. — Возможно, вы захотите спросить своего адвоката, что означает «решение суда». — Это значит… — Ага! — прервал его Чонгук, хлопнув себя по бедру, — Я знаю, что это значит, хен, — он нахмурился от такого поворота событий. — Если ты знаешь, — многозначительно сказал Джин, собирая свои вещи, — тогда какого черта ты — как я сказал тебе ранее — не заткнулся и просто выглядел красиво. — Я выполнил одну из этих задач, — с гордостью отметил Чонгук. Омега не ответил, когда развернулся и случайно ударил Чонгука по лицу своей сумкой. Снова нахмурившись и оттолкнув его, Чонгук вскочил, чтобы догнать старшего. — Хен, ну пожалуйста, ты же можешь что-то сделать? Ты уже много лет мой адвокат, разве я не твой любимый клиент? — он похлопал ресницами в сторону старшего. — Ты определенно самый раздражающий, — Джин выделил последнее слово, когда они остановились у двери зала суда. — Вредина, — Чонгук надулся, вытащил свою панаму и надел ее обратно на голову, натягивая вниз, пока она практически не закрыла все его лицо. — Готов, преступник? — Джин улыбнулся, поднимая руку, чтобы открыть дверь. Игнорируя дразнящее прозвище, Чонгук натянул маску и уверенно, но колеблясь, кивнул. Двери открылись, и двое мужчин тут же встали перед ними, подняв руки, чтобы заслонить от толпы людей, одновременно закрывая их от сотен вспышек яркого света и эха щелкающих камер. — Чонгук! Сюда! — Чонгук! Как все прошло? — Это правда, что ты парализовал мужчину? — Ты выглядишь потрясающе! — Чонгук, это правда, что у тебя новые отношения? Чонгук вздохнул от града вопросов, прижимаясь ближе к Джину и двум телохранителям, делая все возможное, чтобы смотреть в пол и как можно быстрее выбраться из здания. Покачав головой, указывая на то, что эти вопросы были полной тупостью, он повернулся к Сокджину. — Каким будет мой приговор, если я добавлю убийство к своим обвинениям? — Ну, — Сокджин задумался, наклонив голову, — они определенно продлят твою программу по управлению гневом.

▪︎☆▪︎

— Эй! Посмотрите, кто пожаловал, — услужливо объявил Юнги, привлекая всеобщее внимание, широко раскинув руки, чтобы тепло приветствовать мужчину, — жестокий преступник. Если бы Юнги не был лучшим другом Чонгука и его лучшим продюсером, то альфа давно бы воспользовался своим титулом жестокого преступника, чтобы избавиться от него. — Ну что, Джинни удалось вытащить тебя или тебе предстоит завести теплые отношения с кучей мужчин? — подхватил Намджун, тоже раскрывая руки, хотя у него была совершенно другая причина для этого. Сокджин прошел мимо Чонгука, чтобы сесть на колени Намджуна, счастливо улыбаясь, когда тот поцеловал его в губы. Чонгук вздохнул, сопротивляясь желанию поворчать. — Почему вы все постоянно находите способ проникнуть в мой дом? Едва он договорил, как из ванной Чонгука вышел Хосок, вызвав у альфы еще один вздох, хотя в действительности удивляться ему было нечему. Все трое мужчин переводили взгляд с одного на другого, с Хосока, стоящего в недоумении, на Намджуна, обхватившего Джина бицепсами на диване, и, наконец, на Юнги, запихивающего в рот рис на кухне. Бремя объяснений, кажется, легло на Юнги, когда Хосок присоединился к Намджуну и Сокджину на диване и закинул ноги на пару. — Ёрим впустила нас. — Ну конечно, она это сделала, — Чонгук, проклиная свою ассистентку, сделал мысленную заметку еще раз сменить пароль к своей двери, только после этого он, наконец, закрыл входную дверь и позволил себе воспользоваться своей квартирой. Несмотря на большую толпу, которая собралась, последние два года Чонгук жил в квартире один. Ему пришлось переехать со своего старого места после того, как его адрес стал известен, и толпы фанатов и папарацци окружили здание и терроризировали его каждую секунду. Хотя, надо признать, новое место оказалось более приятным, с еще большей безопасностью, так что, возможно, ситуация, вызывавшая головную боль, оказалась скрытым благословением. Однако прямо сейчас, когда его так называемые друзья свободно шатались по его квартире, заполняя собой все свободное пространство, оба этих пункта казались совершенно бессмысленными. — Так что? — повторил Юнги, облокотившись на кухонный островок и глядя на гостиную открытой планировки, где Чонгук переместился, чтобы рухнуть на огромный угловой диван. — Ну… — протянул Чонгук, закидывая ноги на кофейный столик перед ним. — Нашему замечательному адвокату удалось уберечь меня от становления чьей-то сучкой. Хосок фыркнул, свернувшись калачиком рядом с Намджуном и рассеянно играя с теперь не заправленным подолом рубашки Джина. — Хотя, наверное, теперь я стану сучкой какой-то группы, в которую меня запишут, — Чонгук фыркнул, снимая душный галстук, который Сокджин заставил его надеть ранее этим утром. Все сделали вопросительную паузу, зависнув от молчания Чонгука и с нетерпением ожидая объяснений. Хотя тот был слишком погружен в свои мысли, чтобы поделиться ими. Не то чтобы Чонгук хотел попасть в тюрьму, просто он думал, что так будет менее скучно. Он все еще не верит, что сделал что-то не так. Да, он кого-то ударил. Но это была самооборона, и человек оказался мудаком, так что Чонгук просто не мог найти в себе силы сожалеть об этом. Так что идея о том, что ему придется сидеть на собраниях, где будут учить, почему его гнев был неуместен, в то время как он защищал подругу от ухажера, который доставлял ей дискомфорт, а затем попытался ударить первого парня, который сказал ему отвалить — по иронии судьбы невероятно злила его. К счастью для остальных своих друзей, Сокджин удовлетворил их любопытство. — Его отправили на курсы по управлению гневом из-за его проблем с эмоциями, — ответил он небрежно, делая глоток напитка Хосока, слишком ленивый, чтобы взять свой. — А-а-а, — хором протянули трое, и их понимание было слишком обыденным и единодушным, по мнению Чонгука. Его глаза вспыхнули. — Что значит «а-а-а»? — передразнил он, — У меня нет проблем с гневом! Теперь все четверо обменялись одинаковым взглядом, который сказал Чонгуку, что прямо сейчас он сам доказывает обратное. Сделав вздох и взяв себя в руки, Чонгук встряхнулся, будто стряхивая с себя раздражение, и на этот раз гораздо более спокойно заявил. — У меня нет проблем с гневом. Это, похоже, успокоило его друзей, поскольку они посмеивались и ласково улыбались. — Мы просто шутим, Кук, — сказал Юнги, продолжая есть рис. — Но, может быть, это хорошо, знаешь? — продолжая говорить, он начал обходить стойку, ковыряя рис, одновременно направляясь к дивану. — Это может помочь тебе выпустить разочарование, которое ты испытываешь в последнее время в писательстве и жизни, — всегда идеально балансируя между спокойным, обнадеживающим присутствием и ответом на все проблемы и вопросы Чонгука, Юнги еще раз доказал, почему был его любимцем. — Возможно, ты прав, — Чонгук обратил свое внимание на Юнги. Намджун и Хосок расспрашивали Джина о его дне и пребывали в своем маленьком мирке. — Я просто не знаю, что если… — это правда, что в последнее время Чонгуку приходилось труднее, чем обычно. Он писал по одной песне в месяц или около того, вместо нескольких в неделю, посещал гораздо больше вечеринок и становился центром многочисленных сплетен в блогах. Хотя почти все они оказывались выдумкой. Каждая статья рисовала его таким, каким он на самом деле не был, но иногда верить в это становилось сложно, когда весь мир видел в тебе именно такого человека. Возможно, было бы лучше, если бы рядом был другой голос, звучавший так же громко, как и его собственный, — настолько близко, что казалось бы, будто это его собственный. Только сильнее. Время от времени у Чонгука возникало ошеломляющее осознание того, что его жизнь, с каждой страной, которую он посетил, и стадионами, которые он распродал, была невероятно большой. Вначале это было не так страшно. На самом деле, ему нравилось это. Ему нравилось знать, что его мир может быть таким большим, таким любящим и захватывающим. Но теперь эта масштабность давила. Иногда казалось, что его мир настолько велик, что ему в нем нет места. Где-то по ходу дела Чонгук начал думать, что он так много делился собой со всеми остальными, что для него самого почти ничего не осталось. Теперь ему больше всего нравился его мир, когда в нем были только люди в этой комнате. Но, несмотря на то, что он любил их настолько, что никогда не хотел, чтобы они менялись, у него все еще были дни, когда он задавался вопросом, всегда ли это будет весь его мир. Потому что даже эти люди иногда не могли дать ему то, чего он искал. Но потом, как всегда, внутренний голос беззаботно напоминал, что Чонгуку всего двадцать пять и времени еще полно. Однажды он найдет то, что заставит его снова почувствовать себя маленьким. Маленьким в самом лучшем смысле — близким, любимым и важным. Что бы это ни было, он найдет то, что заставит его забыть, что он когда-либо мог чувствовать себя таким потерянным в этом мире. — Неважно, ты прав. Я не должен позволять себе волноваться по пустякам. Раз уж у меня нет выбора, так хоть постараюсь вынести из этого что-то полезное. — Так держать, пацан, — Юнги похлопал его по бедру, но, прежде чем поднять руку и отвести взгляд от Чонгука, он добавил серьезнее: — И если ты все еще будешь чувствовать себя подавленным, помни, что ты всегда можешь поговорить со мной. — Спасибо тебе, Юнги, — Чонгук улыбнулся, серьезный момент согревал его сердце и немного душил. — Эй! — сдвинув брови, Юнги немедленно отругал младшего. — Может быть, ты и переехал в Америку в десять, но ты не настолько глуп, чтобы не знать, что я твой хен! С улыбкой на лице Чонгук расслабился и молча поблагодарил старшего глазами за то, что он не заострял на этом внимание, его лучший друг знал, как тяжело порой серьезные темы заставляют его чувствовать себя. — Да, да… хен, — Чонгук закатил глаза, а Юнги покачал головой, уже вставая, чтобы принести еще еды. Наблюдая, как Юнги уходит, Чонгук подумал, что, возможно, все было бы не так уж плохо. Как сказал старший, возможно, эти занятия помогут преодолеть его писательский блок и закончить альбом, который должен был быть готов еще несколько месяцев назад. И что еще интереснее, возможно, на этих занятиях будут люди, которые смогут сделать его мир менее скучным.