Воспитание

Нежно-розовый лепесток сакуры упал прямо на колени блондина, и он поднял маленькое и хрупкое напоминание середины весны, вертя его в аккуратных пальцах. Апрель в этом году выдался достаточно тёплым, не приходилось кутаться в пальто и обвязываться шарфом в несколько слоёв. Токио благоухал и расцветал, красиво высаженные аллеи пока ещё зелёных, словно крупные изумруды, гортензий разбавляли собой молочно-розовый океан необъятной нежности. Цветение сакуры длится несколько месяцев, но лишь в середине апреля оно неимоверно покоряет своей прелестью. Где-то слышались восхищённые вздохи омег, словно они видят всё это в первый раз, где-то играли дети, смеясь и намеренно падая на нежное розоватое покрывало, которое устилало всю землю. Пикники в такую погоду особенно приветствовались, тем более в субботу — единственный день недели, в который можно было попытаться вытянуть альф и детей из дома. В субботу улыбчивые отцы не занимались бесконечной работой, а обнимали своих прекрасных омег за плечи, наблюдая, как жадно маленькие альфочки пытаются ухватить с пледа кусок побольше, чтобы первыми это не сделали братья или сёстры. В субботу влюблённые пары прогуливались, держась за руку и почему-то время от времени розовея, словно их щёки окрашивали падающие лепестки. Блаженство. Идиллия. Невероятное счастье. Глаза цвета яркого и блестящего аметиста на секунду закрылись, а после блондин поднял голову, глядя вверх и глубоко дыша. На персиковых губах расцветает лёгкая улыбка. Солёная влага вновь щиплет глаз, снова хочется зарыться в одеяло и рыдать. Но нельзя. Нет повода. Сейчас он один. С тяжёлым грузом на плечах, новенькими кожаными босоножками, закрашенной сединой, появившейся чересчур рано — но один. Его бросили так же бесчеловечно, как бросали до этого. Смириться можно было со всем — с побоями, оскорблениями, даже... изнасилованием, но только не с предательством. Оно подступает резко и неожиданно, к нему невозможно подготовиться, невозможно предугадать. Омега чувствовал себя тряпкой, о которую вытерли ноги. И это было намного больнее, чем самый сильный удар в живот или висок. Выброшенный мусор уже никому не нужен... Риндо глубоко вздохнул, сжимая челюсти. По щеке побежала слезинка, упав на коричневое пальто и навсегда исчезнув из виду. Омега прикусил губу, снимая с переносицы очки и кладя на скамью рядом с собой. Помассировал переносицу, пытаясь вновь выстроить ритмичное дыхание, чего нельзя было сказать о сердце. При каждом, даже малейшем упоминании брата оно пускалось в невообразимый пляс — от его привычной нормы семьдесят ударов в минуту сразу же подскакивало, наверное, к ста двадцати. Ран пропал из его жизни так внезапно, что первые несколько дней омега лишь рыдал... от счастья. Его больше не держали, на него больше никто не кричал, заставляя делать то, чего он никогда не хотел. Сначала было просто. Легко и так свободно. Но позже... Начались последствия. Последствия чёртовой привязанности, которая заставляла вспоминать всё — Риндо не знал, куда себя деть. Он вырывал на себе волосы, бил посуду, пытался кричать, чтобы выбраться из этой золотой клетки. Чувство пустоты внутри заполняло его всего. Наверное, он бы ушёл вслед за старшим братом, если бы не Инуи — пожалуй, единственный вменяемый друг Рана. Он вытащил его из этой глубочайшей дыры, ни разу не ударил, хотя Хайтани только того и ждал. Сейшу помог продать его дом и купить новый, чтобы ничего не напоминало о прошлой жизни. Жизни с тираном... Риндо до сих пор ощущал лёгкий шлейф морского бриза — любимых духов брата. Радовало лишь то, что сейчас он всё-таки живёт своей жизнью, не ограниченной никем. Он наконец живёт так, как мечтал долгое время. Он не жалеет практически ни о чём. Изначально Риндо даже чуть ли не простил брата за всё то, что он делал... Но шрам на бедре ему уже несколько лет кричал, что этот урод не достоин прощения. Почему-то Риндо был согласен — он простит в своей жизни всех, кроме этого человека, улыбки которого ему так и не удалось запечатлеть. В памяти всплывали лишь злоба и ненависть к нему самому — к тому, что он омега. Хайтани вздохнул, сглатывая и стирая слёзы. Он не должен сейчас плакать... Брата ведь больше нет и никогда не будет. Тело кремировали, а прах он самолично развеял над озером. Это было тем самым рубежом его свободы и долгожданным спасением. Если бы он только знал, сколько всего ему придётся пережить во время совместной жизни с братом, убежал бы ещё в свои пятнадцать, когда всё это началось... Риндо снова улыбается. Сейчас он такой счастливый... Хочется смотреть в это небо и, вытянув ноги на скамье, просто наслаждаться вкусом свободы. Хочется смеяться, пить в своём уютном и просторном доме травяной чай, смотреть на ночное небо... Наслаждаться тем, что обошлось ему в такую дорогую цену. — Па-а-апа-а-а! — маленький альфа с весёлым смехом резко обнял ноги Риндо.— А мы с дядей Инуи ходили на карусели, а потом он купил мне сладкой ваты! Сказал, что я очень-очень неаккуратно её ел, и вытер мне ротик влажной салфеткой! Кажется, она пахла лавандой... Или это была ромашка... Я даже не... Папа, ты что, плакал? — блондинчик тут же посерьёзнел, смотря на омегу снизу вверх. Этот ребёнок — копия Рана. Те же черты лица, те же глаза, даже повадки те же. Вот только сына Риндо пообещал себе вырастить самого лучшего — чтобы он никогда не поднял руку на омегу. Не хотелось, чтобы это маленькое солнышко повторяло судьбу своего отца... — Нет, не плакал, — он улыбнулся, подняв альфочку на руки и усадив на свои колени. — Всё хорошо, малыш. — Я не малыш! Мне уже целых... — он раскрыл ладошку, считая маленькие пальчики. — Целых пять годиков! Хайтани улыбнулся ещё шире, целуя маленькую ладонь своего настоящего спасения. Если бы не сын, то он бы точно уже давно покончил с жизнью. Даже Инуи бы не спас. — Да, ты уже очень взрослый. Где вы ещё были, солнышко? Раньше омега думал, что если забеременеет от брата, то ребёнка заберут сразу же, чтобы он не прикасался к нему своими омежьими пальцами. Даже проскакивали мысли, что он будет ненавидеть своё чадо... Но нет. Точно нет. Когда Хайтани узнал о своей беременности, то Рана уже не было как два с половиной месяца. Единственное, за что он мог сказать спасибо этому тирану — за ребёнка. За этот невозможный луч света, который рассеял всю тьму вокруг. — Мы много гуляли! Чтобы ты отдохнул! Пап, а почему ты очки снял? Они тебе что, не нравятся?.. — мальчик испуганно округлил глаза. Очки — их совместный с дядей Инуи подарок на день рождения папы. И если вдруг они ему не нравятся, то он ужасный сын... — Эй, ну чего ты. Они мне очень-очень нравятся. Просто я боялся их как-то испачкать. Вот как ты испачкался, например, — с тихим смехом блондин облизал кончик своего большого пальца, вытирая уголок рта мальчика. После взял очки со скамейки, протерев их нацепив на нос. — Ну? С очками я красивее? — нежно улыбнулся. — Ты всегда красивый! Очень! Самый красивый на земле! Риндо выдохнул, оставляя лёгкий поцелуй на лбу сына. Посмотрел вдаль, чуть прищурившись. Инуи спешил к ним, чуть ли не спотыкаясь. Видимо, маленький проказник вновь сбежал от него. — Нельзя так убегать! — Сейшу остановился, тяжело выдыхая. Мальчик лишь рассмеялся на это, показывая язык. Риндо взглянул на альфу, который был старше него на четыре года, и в его глазах влажной пеленой застыла благодарность. За всё. За то, что он помогал, оберегал, вытягивал из пучины всего ужаса, который удалось пережить омеге. За то, что остался до последнего и никогда не вспоминал Рана — одного из своих бывших друзей. За то, что любил его сына как своего собственного и никогда не нагнетал с ненужными ухаживаниями. Инуи понял абсолютно всё, что хотел сказать парень этим взглядом — от и до. Отвечать не считал нужным, Хайтани и так всё прекрасно знает. Между ними никогда не было романтической искры. Сейшу больше нравились статные омеги, в основном почему-то иностранцы, а Риндо ни в кого не влюблялся лишь потому, что не хотел когда-то почувствовать то, что чувствовал ранее. Не сказать, что Инуи считал Риндо каким-то не таким, но он воспринимал его больше как младшего брата. Почему-то надеялся, что хотя бы так Рин-Рин увидит ту любовь, которой никогда не был окружён. — ...А потом в фильме он достаёт какой-то пистолет и начинает стрелять по всем! Там такой звук был, ух! Я даже испугался... Но только совсем немного! Потому что я вообще ничего не боюсь! — мальчик рассмеялся, смотря на играющих детей. Вообще не хотел к ним. Ему и с папой очень хорошо. Риндо молча слушал, улыбаясь. Слёзы чувствовались уже где-то в горле. Они с ним так сильно похожи... На плечо легла крепкая рука, и омега слабо вздрогнул. Инуи приобнял его, слабо улыбаясь. — Вспоминаешь?.. Блондин сделал вид, что поправляет очки на переносице, но на самом деле он стирал слёзы. Конечно он вспоминает... Вспоминает всё. Абсолютно. Удары, оскорбления, мимолётную страсть в лавандовых глазах... Если бы он забыл, то часть него бы давно уже умерла. Риндо даже метку на шее почему-то оставил... Не захотел сводить. Взгляд упал на сына, вновь что-то рассказывающего. Слабый кивок и лёгкая улыбка. Какой же он невероятный у него растёт.

Спасибо за него, Ран.