Другой Дом

Обычно во время ужина ее можно найти в комнате, где она пребывает в одиночестве, томно раскинувшись на постели, заполнив все помещение отрешенным безразличием. Она, его поедающая себя с хвоста змея, напоминает аристократку из тех, которые утверждают, будто голодают, чтобы их грудь стала похожей на клетку, а сердце на бьющуюся в ней птицу. Все ее движения и жесты преисполнены странным достоинством королевы, гибнущей от чумы в развалинах некогда величественного замка. Грязные косые улицы, остроконечные, тянущиеся к Богу, крыши и флюгеры, которых она никогда не видела, живут внутри нее, заполняют ее страшное, невесомое тело, отпечатываются на стенах, в тех местах, где она проходит. Чужой навещает ее именно в это время, чтобы никто не нарушал их короткое уединение. Как иные оставляют у дверей уличную обувь, он каждый раз оставляет там вверенную Домом корону, входя в спальню не как хозяин, как безропотный и беззащитный слуга. Снизойдя до него, Полоз чуть приподнимается на локтях. Длинное, траурно-черное платье висит, и тело в нем будто бы теряется. Чужой с нежностью смотрит на выглядывающие из-под края подола босые стопы, и от одного их вида у него темнеет в глазах, а по груди растекается волнительный, жаркий трепет. Полоз слабо улыбается в знак приветствия и сдвигается ближе к стене, тем самым приглашая Чужого сесть на край кровати. Опустившись рядом, он не рискует прикасаться, осознано боясь вызвать раздражение и неосознанно – сломать хрупкое тело по неосторожности. Поймав ее безразличный усталый взгляд Чужой указывает на нее пальцем, рисует в воздухе знак вопроса. - Вчера они отвели меня в Могильник… - Полоз говорит, как и всегда, медленно, словно делая над собой усилие. – … ставили капельницу… и я опять… - девушка судорожно вздыхает, и на секунду ее обтянутое кожей лицо темнеет от пережитого ужаса. – Я была там опять… я опять… – она смолкает, пропустив неприятное ей слово – … людей. И тебя не было рядом, чтобы удержать меня. Меж бровей Чужого залегает болезненная морщина, и он складывает руки в молящем жесте, просит прощения. Он торопливо указывает на нее, скрещивает ладони, мотает головой, обещая, что этого больше не повториться. Все его непроизнесенные слова ничего не стоят, потому что Полоз уходит чаще, чем многие другие прыгуны, и, как бы сильно Чужой этого не хотел, он не может идти всякий раз за ней. К выпуску она все чаще говорит об этом. Полоз проклинает Дом, отметивший ее, сетует на то, что она не склеена из кусков, а, значит, и не должна быть здесь. Чужой почти ничего не знает о причинах, приведших ее сюда, но всякий раз, как девушка рассказывает о своей Наружности, он чувствует запах денежных купюр. - Я не могу уйти… ты ведь это понимаешь? Чужой не отвечает, хмурясь сильнее, опуская взгляд. Уж он-то, как никто другой понимает это. Даже за возможность снова говорить, он не готов прожить десятилетия, а, может быть, и века в строках грустной сказки про безликого рыцаря и его цепного дракона. Но Наружность – от одного этого слова Чужой ощущает, как тугой ком по вкусу напоминающий слезы, забивает его и без того онемевшее горло – не похожа на выход, на альтернативу, на спасение. - Чужой… не молчи. Сколько раз эта фраза доводила хозяина Дома и всех тех, кого он называет своими друзьями, до смеха. Сейчас же она хуже пощечины, потому что Наружность не позволит ему хранить обет вечного молчания, она, если потребуется, будет вытаскивать слова по буквам, по вздохам из его глотки щипцами. Чужой вновь смотрит на свою незнающую голода змею, на выпирающие под тканью легкого платья колени, на больные плечи, на впадины у ключиц и рельеф шеи. Вот она, Полоз, с презрением отвергнувшая любовь Дома, давно не живая, пахнущая смертью, некрасивая, неприкосновенная, непреклонная, и все же любимая настолько, что будь плоть Чужого единственным, что она могла бы есть, он бы с легкостью ободрал все свое мясо с костей. - Чужой… - снова зовет девушка. И он показывает на себя, затем на нее, и она угадывает: - Ты и я… - пальцы Чужого становятся ногами идущего по воздуху человека – уйдем… - он показывает большим пальцем за спину, и Полоз выдыхает с ужасом и восторгом – в Наружность… Становясь похожей на крест, Девушка раскидывает руки для объятий, и Чужой, проглотив вставший в горле ком, робко прижимается к телу, впивающемуся в него острыми костями, и жадно вдыхает исходящий от Полоза запах смерти, смиряясь с ним и принимая его.