БСБМ III

Босой наступаю на стëкла. Ненависть выше презрения. Что я себе крикну, если я не достигну прозрения? А я ничего не крикну. В руках моих только краски, и передо мною — зеркало. Пора рисовать себе маску. Слова, словно ссохшее масло, просто въедаются в облик. Тот, кто это увидит, умрëт от смеха и колик. Я бесталанен, знаю! Я одержим, но не злом. И добро во мне лишь гноится — не отсечь никаким ножом. Первый мазок на стекле — фиолетовый, как астрагал. Он темëн, словно пространство под тысячами одеял. Эти ломаные конечности, непонятный кривой оскал. И под глазами усталыми синеет красный фингал. Ну, да что я всё о натуре? Что мне дело до пресных костей? Пока кто-то машет мечами, я бьюсь росчерком карандашей. Что мне дело до мëртвой природы? Я хочу увидеть его — само зло в этих глазках презренных, что таится в них глубоко. Я бесталанен и странен! Вывел монстра на полотно. Его взгляд — неглубокая речка. Его детство — игра в домино. Чуть дрожит от нервного импульса, и ломается домик из лжи. Что вонзать в грудь пустую, как ветер, драгоценные злые ножи? Если сердца у монстра не будет, он прорежет себе его сам. Он не будет ложиться ночами, и не будет вставать по утрам. Всё разбито, разрушено, сломлено, словно чья-то кривая спина. При виде этого монстра рассмеялся бы сам Сатана. Я художник, я всё это вижу. Вижу зверя, не вижу себя. Над птенцом беззащитным, к несчастью, рано треснула скорлупа. И нельзя, невозможно спасти его! Он мутировал от холодов. Так чему удивляюсь теперь я, когда вижу, что он — нездоров? Его сердце разбито, и трещины золотом уж не исправить. Увы, от пурпурных страданий его теперь не избавить. Я не знаю, как это исправить. Что мне делать с мëртвым портретом? Награжу его, может быть, именем, и ударю железным букетом. Его могли звать бесподобно, его могли звать королëм. Но с престола бежал бы бесславно, гонимый вслед февралëм. Его могли звать, преклоняясь, как перед нежным цветком. Но он не цветок — не преклонится, движимый злобным добром! Его могли звать непреклонно, словно хищника на водопой. Но не дождутся инстинкты — он напьëтся своею слезой. Его могли звать, как поэта, вереницей из нежных чернил. Но снова ошибка! О небо, что за монстра я породил? Это вы называете мною? Для вас это — автопортрет? А знаете, что? Я согласен! Плету астрагала букет. Посмотрю я на вас, полных страха. Вы ведь так восхищаетесь злом! Но поймите, что восхищает, пока это — о ком-то другом. Вы любите грозы, но вы покупаете громоотвод. Вы боитесь, а монстры — ни капли. Зло идëт через море вброд. Вам удобно зло под контролем, в ошейнике злая собака. А если собака сорвëтся? Вы крикните — «монстр, в атаку!». Я бесталанен и страшен! Родил монстра на полотно. Его взгляд — коридоры больницы. Его действо — игра в домино. Не дрожит он от нервного импульса, не сломается домик из лжи. Что вонзать в грудь пустую, как ветер? Затупившиеся ножи? Если сердца у монстра не будет, он прорежет себе его сам. Он не будет ложиться утрам, и не будет вставать по ночам. Всё разбито, разрушено, сломлено, словно чья-то кривая спина. При виде этого монстра ухмыльнулся бы сам Сатана.