Лето на "Фрегате"

По небу бежали облака, то и дело меняя свой рисунок, норд-вест то налетал порывами, то затихал – типичная питерская погода. Однако «рябь канала» - точнее, Невы у Адмиралтейских верфей – была совсем не ледяной: на поверхности воды играли весёлые блики, а солнышко приятно пригревало. Суетились серебристо-белые чайки, сновали туда-сюда туристические судёнышки, пронёсся «Метеор» из Кронштадта. За всем этим, небрежно опершись о парапет, наблюдал рослый, плотный, уже немолодой, но подтянутый человек в элегантном полувоенном френче, который так шёл к его выправке. Ветерок ерошил его рыжевато-русые волосы. - Ну, и где?.. – пробурчал он себе под нос, глянув на часы. Но сделал он это чисто для порядку. О возможном опоздании его предупредили. К тому же, спешить было совершенно некуда – впервые за долгое время. Поэтому даже телефон он доставать не стал. Вместо этого спустился на набережную, ближе к воде, уселся на ступени и открыл банку холодного пива, купленного по дороге. - Эх, хорошо! – крякнул он. Первый глоток доставил огромное удовольствие. Впрочем, и второй, и третий. Да и вообще впереди виделось только приятное и светлое. Вчера Фёдор Родионыч Крозенко, преподаватель морской академии имени адмирала Макаренко, принял последний экзамен. Все формальности были улажены наскоком в тот же день, и он с лёгкой душой сознавал, что теперь на долгое время – никаких курсантов-недотёп, никакой бюрократии и, соответственно, никакой нервотрёпки. Конечно, нынешнее пенсионерское преподавание по суровости не шло ни в какое сравнение со службой на Крайнем Севере, которой Крозенко отдал большую часть своей жизни. И всё равно: во-первых, человеку нужен человек, во-вторых, человеку нужен отпуск. Поэтому сейчас он не спеша прогуливался по набережной Васильевского острова, поджидая свою «особу» - Софью Андреевну Расколову, красавицу-женщину, умницу-дизайнера и по совместительству племянницу его коллеги – Ивана Иваныча Францева, преподающего в том же самом морском вузе. Сегодняшнее свидание обещало быть особенным потому что посвящено было прощанию. Но – отнюдь не друг с другом... Францев и Крозенко знали друг друга не первый год и неоднократно пересекались по службе. Общались они то гладко, то не очень, но почему-то донельзя логичным виделось то, что они следовали по жизни одним курсом. Работали в одном и том же заведении, куда Иваныч перешёл несколько лет назад из академии имени Кузнецова. Года три назад Фёдор Родионыч познакомился с Софьей в ведомственном санатории, куда он приехал поправлять здоровье, а она чисто по блату на пленэр, потому что здравница располагалась в очень живописной местности, и тогда у них, что называется, завертелось. Наконец, волей случая Иваныч и Родионыч оказались соседями по даче, когда обоих после многолетних странствий по морям и льдам в зрелые лета потянуло к земле. Арктика Арктикой, а свои огурчики-помидорчики – это вещь непередаваемая, можно сказать, сакральная. Именно на дачу они и должны были завтра отправиться. Поэтому во время совместного променада Соня и Федя собирались проститься с городом, суетным, но любимым. Теперь вместо величественных каменных домов – бревенчатые и дощатые, вместо позолоты – солнечные зайчики, вместо брусчатки и асфальта – пыль просёлочных дорог и буйные цветущие луга. Одним словом, красота и прелесть. «А ещё можно не гладить рубашки каждый день», - подумал Фёдор Родионыч. Хотя не то, чтобы его это сильно тяготило: он привык жить и управляться один. Но здесь мысли рисковали приобрести несколько меланхолический оборот. Ему давно хотелось съехаться с Сонечкой – разумеется, совсем не из-за стирки, глажки да готовки – а она всё увёртывалась и отнекивалась. И слабо утешало то, что она живёт в квартале от него. А на даче – и того ближе. «Может, это лето что-нибудь изменит? Кто знает...» Фёдор Родионыч допил пиво и вздохнул – вроде бы грустно, однако его лицо, грубоватое и неправильное, но не лишённое обаяния, приобрело мечтательное выражение. Зазвонил телефон. В трубке раздался радостно-взволнованный голос: - Федечка, я уже лечу! - Чаечкой? – невольно усмехнулся Родионыч – широко, обнажая щербинку между зубами. - Альбатросом! - Ну, давай, жду. Как презентация? - Вообще огонь! По ходу, мой проект и утвердят! - Здорово! - Так, подробности при встрече, если интересно, - отрезала Соня, - а сейчас мой поезд! Перед тем, как прозвучал сигнал отключения, на фоне послышалось характерное вытьё состава метро. «Ладно, уже близко». Интересно, и как она будет одета? Вечно что-то концептуальное. Одно оставалось неизменным – сложносочинённые причёски в старомодном стиле, из-за которых Софья Андреевна всегда казалась Фёдору Родионычу «прекрасной дамой» прямиком из девятнадцатого века. «И что она во мне нашла?» Да уж, такой, как она, больше бы подошёл в спутники некий творческий хипстер или программист, а не ветеран ВМФ на двадцать лет старше. Но Соня вроде бы – ах, как хотелось верить! – сделала свой выбор. Через некоторое время, будто угадывая скрытые ритмы и считывая неведомые знаки, Фёдор Родионыч поднялся по лестнице и почти сразу увидел, как Софья машет ему с противоположной стороны улицы: чуть только сойдя с трамвая, она знала, куда глядеть – в направлении ледокола «Красин», ведь именно там Крозенко любил помедитировать с жестянкой пива по поводу и без. - Ну что, кофей будешь? – бодро спросила Соня, едва поравнявшись с Родионычем. Вид у неё был заговорщицкий. - А чё есть? - Мой фирменный, в квартале отсюда, - подмигнула она. - Хм, давай... Питие пива и кофе очень далеко отстояли друг от друга по координатам удовольствия у Фёдора Родионыча. Но барышня Расколова была, что называется, прошаренная. Тут неподалёку недавно открылась маленькая кофейня, и Софья Андреевна была знакома с бариста: однажды испив там свой любимый лавандовый раф, она разговорилась, задружилась, принялась вовсю рекламировать заведение в инстаграме, а потом развела тамошнего мастера на особый рецепт для Феди – бахнуть в мокко двойной эспрессо, капнуть вискарика и закидать льдом – теперь это грандиозное «сооружение» в большом стакане именовалось «Капитанский кофе». При встрече бариста улыбнулся Софье как завсегдатаю и сообщил, что эта ядрёная кофейная формула пользуется дикой популярностью и стала главной фишкой заведения. Когда они с Родионычем не спеша направлялись в глубь острова по двадцать второй линии, Соня самодовольно заявила: - Вот видишь, я тренд-сеттер! - Да какой ты сеттер, ты на кошку больше похожа. - Аха-ха, ты прям как дядя Ваня! – залилась смехом она. – У вас что, реально одна клетка мозга на двоих? Как уцепитесь за слово да как скажете ерунду какую-то! Он вот тоже, вечно слышит какую-то чушь. У нас во дворе трубы раскопали, рабочие возятся, мы идём, и тётя Женя ему такая: «Не наступи на сетку!» - а он: «Чего, не наступи в беседку, в смысле?!» - вот уже глухомань! - Ой, Сонь, ну не говнись уже на него так-то, – укоризненно проворчал Родионыч. – Ну, контузию человек получил, и что теперь. Не его вина была. И об этом ни в каких газетах и даже нигде в интернете сейчас не напишут. Сама понимаешь. Действительно, считалось, что аварии на атомоходах остались в прошлом, в шестьдесят шестом году, случай на «Ленине» - и даже об этом сейчас писали неохотно, с оглядкой. Происшествие, когда Иваныч и Родионыч служили на одном судне и почти ценой своих жизней спасали команду во время аварии реактора, теперь замалчивалось. Говоря школьными романтическими терминами в советском духе, они теперь были скреплены тайной. - Да всё я знаю, - вздохнула Софья, но не упустила возможности поддеть: - А ты и сам на Иваныча вечно нападаешь. Такое чувство, что он для тебя вроде булки, которую хочется укусить! Крозенко подавился кофе, а Соня довольно захихикала. У них с Евгенией Ивановной была излюбленная игра под названием «смути Фёдора Родионыча» - и они это постоянно делали, необидно, но ощутимо. Всё-таки бесценное зрелище, когда суровый моряк-ветеран замолкает, смотрит в пол, чешет за ухом, мнётся и не находит, что сказать – любовный и хулиганский взгляд двух пар женских глаз обеспечен! И тут Софья чуть не поплатилась за своё ехидство. Свежайший ароматный круассан, который она несла, небрежно отставив ручку, тоже внушал желание сделать «кусь». Вот только если люди могли держать себя в руках, то для птиц правил приличия не существовало. - Ай! – вскрикнула Соня. Прямо на неё, словно «юнкерс» на линкор «Марат», спикировала чайка и попыталась отодрать кусок мякиша – вот только через долю секунды наглая птица решила, что крох недостаточно, её устроит только круассан целиком – ещё пару мгновений проходило под бешеное хлопанье и мельтешенье крыльев, махание рукой и возгласы: - Ты чего, ты... куда?! А ну отдай! Это длилось недолго. Фёдор Родионыч решительно подступил ближе, схватил пернатую нахалюгу за горло и с силой отшвырнул в сторону. От офигения чайка пару раз сдавленно курлыкнула в воздухе, едва не свалившись на асфальт, и поспешила убраться восвояси куда-то в сторону Невы. - Ничего себе, как ты её, - восхищённо проговорила Софья Андреевна, аккуратно опуская остатки круассана в урну – всё-таки она решила, что доедать его теперь не стоит. - Ну, а чё она? И вообще, с наглыми животными церемониться не стоит, - отрезал Родионыч, - а то они тебя сами опустят, и хана твоему гордому титулу венца природы. Конечно, он не выступал за браконьерство и прочие нехорошие вещи, в которых его могли бы обвинить особо рьяные «зелёные» после таких неоднозначных слов – но, послужив в Заполярье, Крозенко понимал, что зачастую с природой реально так: либо ты, либо тебя. И это даже не говоря о таких зверюгах, как белые медведи. У других животных, как он сообщил Соне, имеется какая-то прям романтическая репутация, а на самом деле они говнюки ещё те. Взять хотя бы пингвинов – это с виду они хорошенькие, а на деле агрессивные и довольно жестокие птахи, ещё и туповатые, так что в массе напоминают компашку гопников. Он припомнил антарктическую экспедицию со старинным другом и сослуживцем Димой Ростовым. Знакомство с местной фауной происходило у них далеко не идиллически, а решение отправиться на пингвиний остров пофоткать птичек обернулось стрессом. От помёта было некуда ступить, пингвины воинственно хлопали крыльями, бросались на двух незадачливых исследователей, норовя ухватить то за куртку, то за штаны, а то и подпрыгнуть и повиснуть на рукавице, а уж от их неуёмного галдежа голова шла кругом. - Может, когда-то и изобретут автоматизированный пингвиний переводчик, - невольно повышая голос, озадаченно выговорил Ростов, - но, по-моему, мы и без такого чуда техники обойдёмся. Мне кажется, они говорят: «Идите нахуй!». - Во-во, - согласился Крозенко, продираясь через чёрно-белую толпу в направлении лодки. Потом они кое-как добрались до ледокола и задумчиво переглядывались: ну вот, а ещё такие иллюстрации деткам рисуют, судя по ним можно подумать, что пингвины сущие милашки – да ничуть не бывало! - Короче, это те ещё дебилы, - подытожил Фёдор Родионыч. - М-да, - проронила Софья, - ну, от чаек хотя бы чуть-чуть ожидаешь нахального поведения. И всё-таки это больше в таких туристических городах, как Рим, например, ну, куда мы с тётей Женей в позапрошлом году ездили... Про это все пишут. А чтобы в Петербурге такое? - А, ну да, как же, это ж культурная столица, - проворчал Родионыч, - здесь и у чаек типа как высокая культура быта... Софья Андреевна хмыкнула и сменила тему: - А давай-ка вот это и обсудим. Так вот, Федечка, я подумала и решила: к тебе я буду в гости ходить, а жить, как обычно, с дядей Ваней и тётей Женей. Ну, сам понимаешь... То, как она жеманно отвела взгляд, могло бы означать, что она смущается самого факта их отношений, но Фёдор Родионыч знал, что это не так – во-первых, Расколова была девушкой нравов самых что ни на есть свободных и прогрессивных, во-вторых, об их отношениях знала любая собака, будь то из питерской или дачной подворотни, не говоря уже про Фединого питомца, ньюфаундленда Нептуна – которого Соня постоянно и невозбранно трепала за уши и тискала, а на ворчливую фразочку «Ну, ты его ещё в жопу поцелуй!» притворялась, что это для неё не упрёк, а челлендж. Дело обстояло иначе. Дача Францевых вполне могла сойти за полноценный дом для житья, а у Родионыча атмосфера царила почти спартанская, потому что он не видел смысла в изощрениях, да и купил он этот участок позже, чем соседи. Софья Андреевна, правда, отметила с должной степенью уважения, что он хотя бы ободрал со стен модную в девяностые вагонку и обшил всё благородной широкой доской, но на этом её симпатия к интерьерам Фединой дачи заканчивалась. Ей слишком нравились «няшные» винтажные детали во вкусе Евгении Ивановны: светлые обойки, привезённые из Европы и любовно размещённые коврики, светильнички, вазочки с букетами и прочие безделушки. И это притом, что сама она ничтоже сумняшеся дизайнила брутальные лофты и минималистичные интерьеры в стиле хай-тек. Но сердцу, то бишь, вкусу, не прикажешь. Его летнее жилище Соня полушутя называла казармой, и Федя постоянно озадаченно хмурился. Вот что мешает придать их отношениям больше определённости? Тогда бы Софья Андреевна ощущала хотя бы какой-то груз ответственности для того, чтобы приложить руку к созданию удовлетворяющей её обстановки – а так только бровь иронично подымает. С другой стороны, Фёдор Родионыч был готов махнуть рукой на условности и обустроить всё в более уютном и романтическом духе... но только теоретически. Ладно, думал он, хорошо, что она считает мою дачу хотя бы примером прикольной холостяцкой экзотики. Дополнением к картине служили грядки с картошкой, запущенные травяные проплешины с полевыми цветами, кривые старые яблони, бочка с вечно цветущей водой и занятными инфузориями, основательный дровяной сарай и пень с воткнутым в него топором, и ещё советского производства чёрный шланг, змеящийся через весь участок, да и собачья будка, где обычно прятался от жары Нептун, напоминающий кусок лохматой тьмы. Софья Андреевна принималась иногда с редким воодушевлением расписывать, какая интересная архитектура у Фединого дома, напоминающая шведскую или финскую – что было, конечно, неудивительно – и говорила, как пошёл бы здесь скандинавский скромный стиль, жаль только, что до сих пор не представила никакого внятного проекта и не взялась воплощать в жизнь свои эстетические предложения. Зато однажды была раздосадована за то, что он не повесил на стену подаренную ему на день рождения и самолично ей исполненную концептуальную абстрактную картину. Фёдору Родионычу это полотно интуитивно понравилось, но он посчитал его неуместным в имеющемся интерьере. Вот так проявление уважения переросло в обиду. Они с Соней потом это всё обговорили, но осадочек остался. И сейчас они возвращались к изначальной точке. К счастью, Софья Андреевна была в очень мирном и дружелюбном настроении и согласилась с выводом, что Федину обстановку стоит доводить до ума совместными усилиями, и не обязательно делать ставку на дорогущие дизайнерские решения. - Ой, круто, давай съездим в Икею! – воскликнула она. - Прям сейчас, что ли? У нас и так обширная программа, - пожал плечами Фёдор Родионыч. - Ну... как-нибудь, - проронила Сонечка. Хотя видно было, что она готова хоть сейчас сорваться. - Но мы всё-таки поедем, да? И постельное бельё выберем? Ох уж эти намёки. - Да куда мы денемся. Конечно. - И фужерчики выберем? Федя довольно прищурился, как добрый кот: - И фужерчики. Соня в избытке чувства обняла его на виду у прохожих и чмокнула в щёчку. «Ладно, как бы она ни вредничала, ради таких моментов стоит жить», - подумал Родионыч. А пока что предстояли культурные мероприятия в виде посещения музеев. Их программа вообще оказывалась неразрывно связана с историей знакомства и с тем, что им предстояло завтра – ведь впервые друг друга увидели они в санатории, а продолжали знакомство уже на даче у Ивана Иваныча. Предыстория была довольно длинной и своеобразной. Сонечка, которой в ту пору тактично, но всё-таки пеняли на то, что она вечно егозит и всё свободное от сомнительной дизайнерской работы время проводит на сайтах знакомств и носится по тусовкам и свиданкам, внезапно запала на Федю, что поначалу вызвало у всех когнитивный диссонанс (включая новоиспечённую пару в моменты рефлексии). Да, Софья выросла на рассказах Станюковича, Житкова и Джека Лондона – но никогда особо не демонстрировала интереса к людям круга её дяди, а тут на тебе. Ещё и Фёдор Родионыч годился ей в отцы. И это было бы не то, чтобы одобряемо, но весьма понятно, если б он был преуспевающим бизнесменом. Но, извините, ветеран Росатомфлота? Ещё и довольно своеобразный по характеру? Да и по внешности? Ещё и сослуживец – притом что отставной капитан Францев уже привык считать, что Софья Андреевна, натура тонкая и богемная, максимально далека от сценариев их семьи. Но здесь с мужем не соглашалась невозмутимая Евгения Ивановна. Она считала, что всё логично, потому что сюжетам в рамках одного отдельно взятого семейства часто свойственно повторяться. Сама она была по образованию филолог, а по профессии редактор в издательстве – до недавних пор, когда переквалифицировалась в трэвел-блогершу и начала получать доход от своего канала на ютубе – а запала на моряка. Правда, не сразу. Сначала это сделала её закадычная подруга, поэтесса и переводчица Элеонора Портнова, когда на литературный вечер в одной из питерских библиотек пришёл с выступлением уже не особенно молодой, но по-юношески застенчивый капитан ледокола Иван Францев, который недавно опубликовал сборник рассказов о службе в Заполярье – которая, конечно, была и опасна, и трудна. Он сначала чувствовал себя скованно, но постепенно речь его лилась свободнее и звучнее, и ему было явно приятно внимание литературного сообщества. В основном оно состояло из барышень, но было видно, что ни с оной из них сей офицер не горит желанием флиртовать, хорохорясь своими заслугами и предполагаемым брутальным флёром. Это и сыграло роль. Эля задавала больше всего вопросов за вечер, стремясь подбодрить Ивана Иваныча и, что называется, раскачать зал. В итоге многие брали у него автографы, жали руку и восхищались мужеством советских полярников. А Ваня восхитился тактом и зажигательным характером Эли. С того вечера всё и началось. Она очень напоминала девушек из классических кинолент годов этак пятидесятых или шестидесятых: звонкий мелодичный голосок, что обеспечивал ей успех на поэтических чтениях, непосредственное аханье, ясные распахнутые глаза с длиннющими ресницами, все эти интонации, жесты – которые другого могли бы, может, утомить, но Ивану Иванычу льстили, и даже её капризы воспринимались удивительно мило – впрочем, Иваныч никогда не умел кого-то по-настоящему прищучивать и применять диктаторский тон. Вся эта идиллия длилась, увы, недолго. Эля через пару лет умерла от онкологии, оставив мужу маленькую дочку, которую назвали в честь неё же самой. Иван Иваныч очень переживал, что в то время находился в очередной экспедиции и не мог быть с женой в её последние дни. К тому же он беспокоился об Эле-младшей. Но заботы о ребёнке взяла на себя её ближайшая подруга Женя Григорьева. Ещё тогда Иван Иваныч с какой-то смутной сентиментальностью отмечал, что её фамилия совпадает с фамилией главного героя романа Каверина «Два капитана» - и характер у неё на самом деле оказался капитанский, она умела решить вопросы если не «на раз-два», то продолжала бить в одну точку, пока мироздание не уступало её напору. Иван Иваныч проникся глубоким уважением и симпатией к Евгении Ивановне, а она разглядела в нём то мягкое очарование, что и её подруга несколько лет назад. Они и раньше прекрасно общались втроём, ходили в кино и в кафе, гуляли в живописных парках Санкт-Петербурга и обсуждали картины в Эрмитаже, а на вопросы о кавалерах Евгения очень весело и иронично отшучивалась, так что в этом нельзя было заподозрить хоть какой-то оттенок горечи. Теперь их общение вышло на другой уровень. И в итоге, когда Иван Иваныч затеял заведомо трудное и болезненное объяснение с ребёнком, Эля-младшая радостно вздохнула: - Ой, хорошо, что это тётя Женя! Её видеть дома рядом с папой ей было очевидно привычнее и приятнее, чем какую-то непонятную чужую тётку. То же самое думала и Соня, которую взяли в семью после того, как её родители погибли в автокатастрофе. Так они и жили. И вот теперь Софья Андреевна была неравнодушна к Фёдору Родионычу, который во многих параметрах напоминал ей дядю. Евгения Ивановна одобряла этот выбор и считала, что чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось, а тут вон как всё благородно выглядит, вариант проверенный. Иван Иваныч был с ней не согласен. Он ворчал: ну, уж слишком они разные. И он просто не хотел, чтоб они друг другом увлеклись, а потом пособачились, а Соня бы потом долго плакала ему в китель – который он неизменно надевал в универ, несмотря на удивлённые взгляды окружающих в общественном транспорте, учитывая то, что, как говорил Родионыч: «Наша шарага в жопе Васьки» - то бишь, учебное заведение на задворках Васильевского острова. Но ещё ведь, как опасался Иваныч, потом ту же самую бесплатную психологическую сессию мог бы себе выбить и Федя, ещё и дыша свежим перегаром, чего Иваныч на дух не переносил. Но вот прошёл год, другой, третий. Эти двое и не думали расставаться, хотя вечно будто кружили на расстоянии и дивились друг другу. И сколько эти манёвры займут, что-то никак не было понятно, что изрядно мотало нервы. Притом «эти бесстыдники» - лексикон Ивана Иваныча – ещё и очевидно занимались всяческими неприличиями, но друг другу никак не надоедали. Дошло до того, что Евгения Ивановна уже потихонечку начинала ворчать на мужа, что зря он так упирается и осторожничает: чувства уже проверены давно. Тот всё равно что-то бубнил: - Оно-то хорошо, но вот ты вообще знаешь статистику, сколько семей распадается на ровном месте после совместной жизни – а это уже не говоря о тех, кто общался с соблюдением некой дистанции, а потом вдруг съезжался... - Ну? И что за статистика? Сколько процентов? Иваныч терялся, но показательно независимо жал плечами. - ТАК СКОЛЬКО ПРОЦЕНТОВ? - Я уже точно не помню, но читал, что много. Аж чуть не половина. - «Чуть не» - это сколько? Сорок девять? Двадцать? - Ээээ... - Всё с тобой ясно, Вань, понты они и есть понты. - Я берегу их психику! Вот Соня вообще богема, прости Господи, тонкая душевная организация, а Федя – ну, он только с виду такой гопник непрошибаемый, а на самом деле вдруг там его перекорёжит, и он уйдёт в запой или в Обводный канал кинется... - Ой всё, бред какой-то! - Пойми, я не хочу дать им совершить ошибку! - На ошибках учатся. Тем более все взрослые люди, и... - Ошибки травмируют, иногда непоправимо, а я хочу уберечь их от... - Ваня, кончай шарманку! Не ошибается тот, кто ничего не делает. Вот возникнут тёрки, тогда и включимся. Или у тебя картина мира где-то там трескается? И с чего бы? И кого ты бы ей прочил в мужья? Айтишника какого-то навороченного? Олигарха? Так она и на это вряд ли западёт. Это практичная, но романтичная натура. Всё в порядке, всё путём. Или ты сам до сих пор от нашей с тобой истории жизни охреневаешь? Аргумент казался обезоруживающим. К тому же, Евгения Ивановна была женщина культурная, но и крепкое словцо подпустить иногда могла для пущей художественной выразительности – конечно, она не разговаривала подобной лексикой, как Фёдор Родионыч, но уж как скажет, так отрежет. И неизменно оставляла мужа в раздумьях. А сама, пусть и с неизменной иронией и шуточками-прибауточками, но Федю в доме привечала. Иваныч тоже особо не возникал, потому что амурные дела – это да, скользкая тема, но не один пуд соли вместе съеден, не хватало ещё ссориться из-за каких-то предрассудков, хотя втайне Иваныч надеялся вразумить обоих. Хотя с годами его надежда слабела, и он почти смирился с положением дел. Но у Сони и Феди есть свой железный аргумент для тесного общения – культурное обогащение. И тут обнаружилась интересная вещь. У каждого из них двоих есть интерес, который до сих пор находился в некоем пассивном состоянии, и они не смели к нему подступиться. На самом деле, Софье Андреевне всегда были любопытны корабли, география, исследования, но она всем этим интересовалась лишь очень и очень поверхностно, чисто чтобы быть в курсе дела, что там её дядюшка в принципе по жизни делает. И чтобы в школе на уроках географии выпендриваться и в дневник пятёрочки получать. А Феде нравилось искусство и всякие дизайнерские эстетические штучки, но он считал, что это какая-то очень далёкая от него тема и вообще не из его жизни, хотя помнил свои юношеские хождения по музеям, всё это благоговение, вот только стыдно было, что он достаточно глубоко не в силах вникнуть в контекст. И пусть даже со временем какими-то общепринятыми вещами он овладел, а всё равно считал себя быдлом. И тут у них как-то так сошлось с Софьей Андреевной, что они сплавили свои интересы воедино - и друг друга просвещали, иногда даже углубляясь в какие-то дебри, недоступные обывателям. И от того получали неподдельное удовольствие и даже друг друга подначивали порой: ну, когда там ты мне прочитаешь очередную лекцию? И не могли наговориться, то и дело перебивая друг друга, уходя в сторону от основной темы, с лёгкой виноватостью, но с новым вдохновением возвращаясь. Им было хорошо друг с другом, что и говорить. Они читали вместе и классические произведения, и даже, прости Господи, фанфики, особенно о полярных исследователях, и трактовали каждый со своим видением – и так могли провести несколько часов, просто не затыкаясь, пока не приходило время смочить пересохшее горло то кофе, то чем-то покрепче. Однажды они даже договорились до того, чтобы написать фанфик про Ивана Иваныча. - Ну, а что мы, не можем считать себя поклонниками? Особенно с учётом того, что фандомом может стать что угодно, хоть и те же полярные исследования, хоть старинные, хоть современные? – пожала плечами Соня. Её аргументы показались Феде резонными. Другое дело, сомнительным казался термин «поклонники»... он же вечно Иваныча подкалывал – но немедленно вспоминалось замечание про булку; от таких сравнений и осознаний иногда мозг Родионыча превращался на мгновения в синий экран – он никак не способен был точно сформулировать, как же на самом деле относится к Францеву, но почему-то не мог отлипнуть от него и его семьи. «Потому что законы физики, - ехидно говорила Евгения Ивановна, - чем крупнее тело, тем больше сила притяжения!» При этом она с ликующей иронической улыбкой смотрела на Фёдора Родионыча и Софью, и они невольно краснели под этим вызывающим взглядом, тем более что шальная идея потискать любимого Федечку за бока приходила Соне в голову прям немедленно, и она щурилась, как хулиганистая кошка, не будучи в силах ничего с собой поделать. В общем, они хотели в некоем интересном ключе обыграть случай, который почему-то не вошёл в сборники рассказов, а потом упоминания о нём были удалены и из блогов. Притом ещё до того, как у Францева в бытность ректором академии имени Кузнецова случился тот скандал с последующей травлей, когда он похерил напрочь все социальные сети. Наверное, он всё-таки считал эту историю слишком карикатурной, чтобы о ней рассказывать. Ещё Элеонора пеняла ему на то, что он тогда не поведал её на литературном вечере, а он пожал плечами и заявил, что всё-таки не хотел бы рассказывать анекдотов. А ведь всё так и выглядело. Полярники обнаружили небольшой островок, не нанесённый на карты, и высадились на него, и уже спорили, как назвать, в честь кого и чего – в то перестроечное время уже отпали имена типа Сталина или Молотова, хотя ещё оставался безотказный вариант с Лениным. Пока товарищи кумекали, стоя на берегу, нужно было водрузить на новую землю государственный флаг, и именно этим занимался Иван Иваныч. Он проверял, достаточно ли хорошо заострено древко, и не заметил, что к нему подступает владыка этих мест – белый медведь. Он бы и дальше возился с древком, если бы не сдержанные, но весьма тревожные оклики сослуживцев. Когда он поднял взгляд, то обмер и застыл на месте. В принципе, это и сослужило ему хорошую службу. Естественная реакция вполне совпадала с многажды заученными рекомендациями: ни в коем случае не бежать и не делать резких движений, дабы не пробудить у зверя охотничий инстинкт. Вот другой совет затрёпанной методички из корабельной библиотеки звучал весьма противоречиво: «Постарайтесь не спеша обойти белого медведя, дав ему возможность учуять вас, не дать ему повода для любопытства и сокращения дистанции между вами, или спокойно стойте и дайте ему такую возможность». Ну, и что делать прикажете?! Затем: «Белый медведь не нападает сразу. Первая атака белого медведя носит проверочный характер, в этот момент вы должны вести себя особенно спокойно». «То есть, мне надо дать ему с толком-чувством-расстановкой себя надкусить?» - с упавшим сердцем подумал товарищ Францев. Хорошо ещё, что от волнения ноги у него не подкосились, и он не сделал другой непозволительной ошибки, описанной в той же самой памятке: «Садиться, а тем более ложиться на снег - нельзя! Надеяться на то, что белый медведь вас не увидит крайне неправильно, заметив вас, он может принять за любимый объект своей охоты (нерпу или лахтака)». Тогда ещё Иван Иваныч не был похож на роскошного тюленя столь же, как сейчас, в зрелом возрасте, но понимал, что градаций по степени вкусности на глаз хищник проводить не будет. И поэтому с максимальной бесстрастностью отметил: он стоит прямо, а это уже хорошо. Между тем, мишка подходил всё ближе, вальяжно, будто издеваясь. «Значит, дать учуять и поисследовать. И понадкусать. Ну-ну». Секунды текли бесконечно долго, в замершем сознании превращаясь едва ли не в часы. Другие полярники затихли, понимая, что громкими звуками могут спровоцировать нападение. Вот треугольная длинная морда с угольками глаз и носа – и пока спрятанными в пасти клычищами - оказалась на расстоянии всего пары метров. И тут до Иваныча дошло, что он донельзя хорошо может выполнить другую рекомендацию: «При наличии палки или другого предмета подымите его над собой и немного наклоните в сторону медведя (любой зверь боится, когда над ним нависает предмет выше его)». Сам Францев и так был рослым, но теперь у него в руках находился почти что волшебный артефакт – знамя! Его-то он и поднял над собою – и теперь ужасно напоминал солдата со знаменитой фотографии на вершине Рейхстага. Следили за ним с замиранием сердца. А сам он не сводил глаз со зверя, лишь чувствуя, как под порывами налетевшего ветра полощется над головой волнами алый кумач. Ещё с полминуты постояв, глухо озадаченно поворчав и попереминавшись с лапы на лапу, медведь начал пятиться и отходить. В итоге он развернулся и медленно потрусил прочь, ещё пару раз оглянувшись для острастки. В конце концов раздались аплодисменты и ликующие возгласы, и вконец оторопевшего Иваныча окружили сослуживцы со словами: «Ну всё уже, морская фигура, отомри!» - что он смог сделать не сразу. Когда он рассказывал эту историю Эле, ещё в первый период знакомства, та, как обычно, ахнула, распахнув глаза, и спросила: - Испугались? - Обосрался, - припечатал Иван Иваныч. Перед этим он ещё секунду колебался, потому что употреблять крепкие выражения вообще было не в его обыкновении, тем более, с барышнями, но здесь он иных слов и подобрать не мог. - Фигурально?.. – тактично уточнила смущённая поэтесса. - А вот этого я напрочь не помню, - честно признался Францев, - сами понимаете, шок. Психике свойственно вытеснять некоторые моменты. Взгляд у него в этот момент был на тысячу ярдов, как будто он опять переживал всё происшествие наяву. Как ни странно, такой неловкий ответ полностью устроил Элю, и она твёрдо решила, что встречается с героем. Точно то же самое показалось и Жене, когда она услышала эту историю, лишь потом сетовала, что Ваня оказался слишком скромен и не стал описывать этот случай – а ведь в советское время можно было неплохо его использовать в пропагандистском ключе – как ни крути, «магия красного знамени»!.. Всё равно слухи об этом приключении разошлись довольно широко. Кто-то относительно беззлобно шутил: «Вот говорят же, «напугать ежа голой жопой», а тут человек белого медведя государственным флагом напугал!». Недоброжелатели у Ивана Иваныча тоже имелись, несмотря на его миролюбивый и мягкий характер, и на прежнем месте, в академии имени адмирала Кузнецова, проректор Мотыгин язвил: «Вот сразу видно! У Иваныча нашего талант не капитанский и не административный, зато политрук от Бога – даже против медведя красное знамя животворящее!..» И как только не изощришься, если хочешь обозвать человека тупым совком, прямо или опосредованно... Поэтому Соня и Федя сомневались, стоит ли вообще писать фанфик по такому вроде бы славному, но и противоречивому событию. Однако сегодня сомнений по части времяпровождения у них не было – впереди были огороды и клумбы, леса с душистым хвойным ароматом, поля, полные стрекотания кузнечиков. А вот музеи и всё то, чем славилась северная столица их Родины... Впрочем, только для Софьи Россия могла таковой называться, Фёдор был родом из белорусского города Барановичи – но до девяносто первого года это не имело значения. И всё-таки его происхождение то и дело давало о себе знать: например, в произношении некоторых звуков, от чего его речь казалась звенящей, как льдинки, или в том, что он иногда употреблял странные слова типа «шуфлядка», или вообще – особенно когда был на эмоциях – переходил на белорусский. А ещё Соня постоянно уговаривала его приготовить драники или спрашивала, а какова на вкус настойка «крамбамбуля» - а он ворчал: «И где я тебе в Питере её возьму?» - хотя изредка ездил к семье, но вот Соню с собой пока не брал, и она на то обижалась, но молча, потому что понимала, что со своей уклончивой позицией и тоже хороша. ...Если оставить в стороне все эти ремарки, сегодня Фёдор Родионыч и Софья Андреевна запланировали ударную культурную программу. - Это ж когда ещё Иваныч всех там вытянет, - вздыхал Крозенко. – Вот уже толстовец, сторонник ненасилия! А потом качество кадров страдает, - ядовито прибавлял он. - Ну, и положительные же результаты есть! – принималась Софья защищать своего дядю. Ведь Францев старался дать шанс каждому курсанту, надеясь на его совесть и сознательность. И примерно половина отпетых раздолбаев настолько была впечатлена его искренне скорбным и растерянным видом при неудовлетворительных ответах, что в следующий раз они старались исправиться, лишь бы не расстраивать милого Ивана Иваныча. Остальные справедливо отправлялись на вылет. Экзамен был, как правило, последним шансом, потому и длился так долго. А вот про Фёдора Родионыча можно было сказать иное. Его манеру поведения и преподавания описывали анекдотом: мол, врывается разъярённый Крозенко в аудиторию с саблей наголо и орёт: - «Порублю, суки!» – суки испугались и скинулись по рублю. Оба подхода стабильно работали. А между курсантов вполне ожидаемо утвердилось определение, что Францев и Крозенко – это как добрый и злой полицейский. Ну, что ж тут ещё сказать? Сработались, и ладно. И Софья придерживалась такого же мнения: - Так мы и рассчитывали, что у него всё так медленно! Иначе мы перед сборами ничего посмотреть не успели бы. Ну что, куда двигаем? На «Красин»? Действительно, до музея-ледокола было два шага. Фёдор Родионыч оказался там предметом зависти и пассивной агрессии экскурсоводов, когда они поняли, что он может, не платя лишние деньги, составить им нехилую конкуренцию. В том числе, он рассказывал Софье о том, какие трудности были с топливом, потому что рассчитан был корабль на английский уголь, а российский жрал с периодическими рвотными рефлексами и проблемами в эксплуатации – и тем не менее, несмотря на все эти капризы, на протяжении десятилетий это был гигант и прогрессивное чудо среди всех существующих на тот момент ледоколов. Какое-то время он использовался для проводки английских судов с военными грузами в Архангельск – по поводу этого факта явно был готов довольно помурчать известный англофил Иван Иваныч. Соня была рада, что они не брали экскурсии, потому что не представляла, кто ей более толково всё объяснит касательно всех экспонатов, чем Фёдор Родионыч. Он ещё продолжительное время погружался в историю, рассказывая, как сначала судно принадлежало британцам, а потом его Советы выкупили, а Софья была впечатлена, какая сложная и извилистая судьба может быть у корабля, совсем как у человека. - А что ты думаешь, на то и судьба человеческая и корабельная, и почему в английском про судно говорят в женском роде, she? – усмехнулся он. - Ну да, - задумчиво согласилась Софья. - Корабль – это тебе и мать, и жена, и дочь, и возлюбленная, вообще, как говорят, что Пушкин – это наше всё, - вдохновенно рассуждал Родионыч. – И вот если бы была возможность, я бы назвал корабль твоим именем. Она потупилась и ещё с полминуты растроганно улыбалась. - Я, наверное, клипер. Хотя, если честно, хотелось бы быть линкором «Бисмарк», как тётя Женя. - Ты хороша, как есть. Фёдор Родионыч обнял Софью за плечи и поцеловал в спинку. - Ой, всё, - деланно застеснялась она. И, прогоняя сентиментальность, из-за которой они могли бы застрять на набережной целый час или больше, смущая прохожих своими котячьими ласками, произнесла: - Ну что, теперь в «Эрарту»? - Разумеется! – поддержал Крозенко, отрываясь от очаровательных плеч барышни Расколовой. Ведь современное искусство ему тоже нравилось, в том числе своей интуитивностью и неформальностью. Об этом же гласили и развёрнутые тексты на стендах рядом с картинами, что нет единственно правильного и неправильного восприятия, что все показанные произведения призваны пробудить личные трактовки и ассоциации. Фёдору Родионычу нравились картины с заброшенными вагонами на заснеженных станциях и статуи, где у богинь вместо обычных мифологических крыльев были авиационные с движками. А ещё картины Рината Волигамси, где в сумраке офицеры в шинелях и фуражках курят, и огоньки их сигарет горят, как звёзды над их же головами, образуя мистическую композицию. - Если бы у меня достало мастерства, я бы и тебя так нарисовала, но в арктической атмосфере, - сказала Софья, склоняя голову, и один завитой локон из её сложной подобранной причёски упал на плечо. – Вот ты стоишь, а на фоне ледокол, и тоже куришь... - Хм, а это интересно! А попробуешь, может? – аккуратно поинтересовался Родионыч. - Наверное, да, - всё так же задумчиво проронила она, - только надо на дачу акрил и все причиндалы взять, да и парочку твоих фотографий из «славного времени» скинь. Крозенко только руками развёл: за чем же дело стало? Это только давай! Они часа два бродили по этажам музея, и Фёдор усмехнулся, как Софью впечатлила инсталляция с берёзками и звуками природы. - Да скоро ты такое вживую увидишь! - А может, я настраиваюсь, – невозмутимо пожала плечами она. – Тем более, острая нехватка дачного настроения. Добираю недостачу. А может, и по грибы с тобой сходим чуть позже? И ты меня рыбачить обещал научить, вспомни. Тут Крозенко аж прыснул. Он даже теперь не особенно злился на дерзкого аспиранта Ивана Иваныча, Диму Фицко, элегантного молодого человека с татарскими глазами и фигурой сухопарого ВДВ-шника, который когда-то на общих посиделках притворился пьянее, чем был, и затянул песню «Шаланды, полные кефали», только имя Костя заменил на Федю. Ну, а что спорить? Тогда это звучало даже с дружелюбным юмором. Шаланды, полные кефали, В Одессу Федя приводил, И все биндюжники вставали, Когда в пивную он входил... ...прямо как курсанты, когда он появлялся в аудитории, а ранее – как подчинённые на судне. Дань авторитету, как ни погляди. Рыбачка Соня как-то в мае, Направив к берегу баркас, Ему сказала: «Все вас знают, А я так вижу в первый раз» Вот так и произошло их знакомство в санатории. Она разговаривала по телефону и уронила книгу – это было винтажное и теперь довольно дорогое издание романа Каверина «Два капитана», который ей вздумалось перечитать и которое она взяла из дядиной библиотеки, а Фёдор Родионыч подобрал книгу и, тщательно её почистив, отдал. А потом зашли разговоры о литературных вкусах. Софья удивлялась, как такой грубый с виду человек так дотошно разбирается в беллетристике и как может быть деликатен – уж на первых порах знакомства Родионыч не давал себе воли в выражениях, это потом они превратились в угорающих над всем и вся подростков-переростков. А потом она узнала, что Фёдор Родионыч Крозенко – славный полярник, и даже вроде она что-то слышала о нём от дяди Вани. И тут пошла интрига... В общем, у дизайнера интерьеров Софьи Расколовой были все шансы превратиться в «рыбачку Соню», учитывая её общение с избранником. А сейчас она объявила: - Так, нам пора закругляться. Дядя Ваня написал, что у него экзамен к завершению идёт. Это означало, что у них ещё час, а то и полтора, пока они продвинутся к зданию академии – знали они темпы Ивана Иваныча и поэтому могли подобрать вольготный и размеренный свой. И ещё не раз, неспешно идя по Косой линии, они повозмущались уличными тусовщиками, которым было сложно донести пустые бутылки и бычки до урны – нет, надо было оставить их гордо красоваться на выступах забора Балтийского завода. Ещё они посмеялись с лестницы, ведущей в никуда: она была вмонтирована прямо в стену бизнес-центра, но никакой двери не наблюдалось, и какой-то шутник разместил рядом наклейку «платформа 9,3\4». Естественно, они вскоре начали обсуждать, кто бы учился на каком факультете в Хогвартсе, и пришли к выводу, что Фёдор Родионыч – Гриффиндор, Софья – Рейвенкло, как и Евгения Ивановна, а Иван Иваныч – Хаффлпафф, это даже не обсуждается. Они подошли, наконец, к краснокирпичному зданию, из дверей которого уже начинали валить взволнованные или, наоборот, чрезмерно задумчивые и угнетённые курсанты – хотя первых было больше. - Дядь Вань, ты там как? – вопросила Соня, когда её дядя соизволил поднять трубку. - Да сейчас! А вы уже тут? Только последние бумаги подпишу и выйду! – слегка напряжённо и раздражённо отозвался Францев. - При всём его англофильстве, он душевно не англичанин, а еврей, - съязвил Фёдор. – Англичане уходят не прощаясь, а евреи прощаются, но не уходят! Как бы Софья ни упрекала его иногда в излишней желчности, но тут она засмеялась – действительно, в этом был весь Иван Иваныч. Курсанты парочками или стайками выпархивали из дверей вуза, а преподавателя было не видать. - Мне скучно, Федь, давай сделаем селфи на фоне, как ты говоришь, шараги! – со смесью шутливости и капризности сказала Соня. И они ещё минут десять подбирали позы, чтобы была видна и вывеска, и архитектура – хотя в этом они не преуспели. Для желаемого эффекта нужно было опять перейти на противоположную сторону улицы, но не тут-то было. Фёдор Родионыч попробовал изобразить всю нежность, на которую был способен, склонив голову к плечу Сони, которая изощрялась с селфи-палкой, и тут же сзади зазвучал знакомый баритон: - Ну-ну, перед дверьми вуза не хватало ещё страстных лобзаний! Что произошло дальше, не поддавалось никакому описанию и объяснению, равно как эмоции Крозенко: досада, хулиганство, что ещё? В два скачка преодолев расстояние, Родионыч обнял Иваныча медвежьей хваткой и приник к нему в страстном поцелуе – тот аж обмяк в руках Крозенко, так что ему пришлось придерживать коллегу, как в танго, чтобы он не грохнулся на асфальт в своём пафосном капитанском прикиде. Софья Андреевна заходилась в гомерическом хохоте, а проходящие курсанты пучили глаза так, что они готовы были вылезти из орбит. Когда Крозенко отпустил Францева, тот не находил слов: - Ты что… ты, это… Господи! Это как?! - Ну, ты же сказал, что этого не хватало, я обеспечил! – хохотал Фёдор Родионыч. Соня уже сгибалась пополам: - Надо было тикток записать! Всего лишь через несколько секунд Иваныч проронил: - Ну, дорогуша, и ты туда же. - Извини!.. - Нет уж, - упрямо сказал Францев. Постояв ещё с полминуты, он выговорил: - Я с вами, ребята, не разговариваю после такого. Может, до вечера, а может, дольше. И вместе мы домой не едем. Федя и Соня поняли, что хватили лишнего, и виновато переглянулись. Иван Иваныч гордо направился к автобусной остановке, показывая, что он не с этими придурками. Окликать они его пока что осторожно не стали – ему надо было побыть наедине с самим собой. - Бля, а что, если он тёте Жене расскажет. - На худой конец, я могу соврать, что ему в конце учебного дня плохо стало, а я искусственное дыхание делал! – проворчал Крозенко. - Как тебе вообще в башку такая идея пришла? - Как? Спонтанно. - Ну, вообще-то я понимаю, - раздумчиво произнесла Софья, - мой дядя такой мужчина, что на него смотришь и думаешь: грех не засосать... Тут уже Федя потрясённо вылупился на Соню, а она этим наслаждалась – примерно с полминуты, пока не выдержала и снова не расхохоталась. - Да вы друг друга стоите все трое! – воскликнул Крозенко. – Вот уже семейка ебанутых! - А то! – задиристо подхватила Расколова, ничуть не оскорбившись. Самоирония всё-таки входила в арсенал дружной семьи Францевых, почему и были в постоянном употреблении фразы: от Евгении Ивановны – «а что нам, поехавшим?», от Ивана Иваныча – «я дебил, мне можно», и от Софьи Андреевны самая невинная – «Не спрашивайте!». Они с Фёдором Родионычем ехали домой к Францевым, чтобы обсудить дачные сборы, в чувствах противоречивых, хотя положительные всё-таки преобладали. Но мимолётное чувство вины подкрепило то, как Евгения Ивановна с кухни окликнула: - Ну, и где вы шлялись? Ваня и то быстрее вас, поразительный феномен! Феномен тут же возник в прихожей, прошествовав из кабинета с распростёртыми объятиями: - И правда, задержался ты, друг сердешный! Нехорошо! С этими словами он впился в Федины уста с ответным поцелуем, отчего Соня опять чуть не закричала в смеховой истерике и успела вспомнить Брежнева и Хоннекера этак с двадцать раз. Крозенко был в культурном шоке. А ехидство и чувство удовлетворения на физиономии Францева трудно поддавалось описанию, когда он наконец отстранился. Евгения Ивановна, выглянувшая с кухни в переднике и с лопаткой, которая в её руках смотрелась, как маршальский жезл, крикнула: - Кончайте там свои флотские утехи! Блины стынут! Это был весомый аргумент, особенно для Иваныча. Когда они поели и уже относили в раковину посуду, женщины переглянулись и обменялись многозначительными репликами: - Дураки они у нас. - А разве не поэтому мы их полюбили? - Философский вопрос, однако. - Зато точно не соскучишься! И при этом они обнялись так, что впору было заревновать Иванычу и Родионычу – но они были слишком заняты блинчиками с ветчиной и сыром.