Лето на "Фрегате"

- Ну, как сказал Гагарин, поехали! – объявил Иван Иваныч, умащиваясь поудобнее на заднем сиденье такси и пристраивая рядом кошачью переноску, в которой копошился любимец семьи – кот Феликс. Евгения Ивановна согласно кивнула с полуулыбкой. Какой бы банальной ни была цитата, но есть ситуации, когда нечего изощряться в ораторском мастерстве – важней наслаждаться моментом. Францевы отправлялись на дачу, а на вокзале должны были встретиться с Фёдором Родионычем и Сонечкой. Посёлок находился примерно в сорока километрах от города и носил звучное название «Фрегат». Это было неслучайно: основную часть дачников составляли бывшие служащие военно-морского и торгового флота. И, как бы сентиментально это ни звучало, но иногда они в самом деле казались одной большой семьёй – уж по крайней мере, дружными соседями по многоквартирному дому – как бы их и прежде, и сейчас ни разбрасывала жизнь. И сейчас многие уже просто-таки ждали появления четы Францевых – председательницы садового товарищества и её верного зама. И не только потому, что именно с их участием централизованно решались многие насущные вопросы, но потому, что они были душой всего посёлка: без них атмосфера и так была хороша, а всё-таки что-то не то. Руководство их не вызывало нареканий, равно как и то, что они состояли в браке и притом занимали смежные влиятельные должности. А всё потому что оба были честны, открыты к людям и прекрасно друг друга дополняли: где возникала необходимость поскандалить, взять кого-то за горло и устроить разборки, там Евгения Ивановна махала шашкой в авангарде, где было нужно договориться по-хорошему и кого-то покорить вежливостью и мягкостью, то вся надежда была на Ивана Иваныча. Притяжение противоположностей давало прекрасные результаты – да и смотрелось органично и обаятельно. И уже который год всё было отлажено. Пока они двигались к промежуточному пункту назначения, просматривали общий чат и о чём-то советовались, хотя Евгения Ивановна всерьёз вникала в заботы, а Иваныч больше мечтательно улыбался, предвкушая знакомую и такую любимую обстановку. День накануне отъезда проходил в неизбежной суете и заботах. Конечно, их могло бы быть и больше. Хорошо, что не приходилось тащить никакие баулы с тысячью вещей. Во-первых, дача у Францевых была основательная, капитальная, вполне могла бы сойти за полноценное жилище и зимой, благо там имелся газовый котёл. Но они бывали там лишь наездами, пусть и регулярно: просто чтобы протопить и навести порядок. Правда, иногда в предыдущие сезоны они решались там встретить Новый год, но это походило на экстрим. А с прошлого раза ещё более, когда они решили отречься от городской суеты и устроить себе идиллию на природе, собрав наиболее рьяных коллег, скучающих по прелестям морозной глуши. Но всё испортил «хороший товарищ» Димы Фицко, в прошлом судовой врач, а нынче заместитель главврача морского госпиталя Степан Семёныч Стержнев. Он всё уверял, что умеет обращаться с пиротехникой лучше, чем кто-либо из присутствующих, а в итоге запустил фейерверк не в небо, а в их же собственный сарай. Веселья тогда хватило всем, в том числе физической активности и умственных челленджей, как потушить пожар, пока из прекрасного далёка не приедут профессионалы. К Степану в целом не было претензий, кроме криворукости, и того, какую он держал морду кирпичом и упрямо убеждал, что это производители пиротехнической продукции говнюки, а не он не сумел прикинуть угол запуска. Но осадочек остался. В общем, дачную романтику решили ограничить чисто летним периодом и бархатным сезоном. Во-вторых, глушь была лишь относительная. В соседних посёлках имелись, соответственно: типичный сельмаг советского типа с суровым необходимым минимумом и вполне себе цивилизованный супермаркет – так что всегда можно пополнить запасы провизии и каких-то хозяйственных припасов. В-третьих, Францевы были уже не молоды, и переть на себе всякий скарб им не улыбалось. Это было утомительно, а для Иваныча, может, и не совсем безопасно – поэтому они постепенно переместили на дачу всё необходимое постепенно, «порционно», в том числе весной в выходные, когда любовно и тщательно высаживались цветы на многочисленные клумбы. Так что теперь они приезжали на всё готовенькое. Но сборы есть сборы, какими бы облегчёнными ни были. Поэтому неизбежны были и переругивания – иногда они оказывались довольно эмоциональны, хоть и беззлобны. Иваныч слегка досадовал на жену за то, что она не давала ему расслабиться и постоянно нудила: уложил ли то, расслышал ли это. Проносясь мимо, она даже в плечо его ткнула: - Как слышно? Приём! - Нормально! Профессор, конечно, лопух, - ворчливо процитировал Иван Иваныч, - но остатки адекватности и слуха при нём! - Хе-хе! Да просто уж очень любишь ты валенком прикинуться! – огрызнулась Евгения Ивановна, уже упаковывая в чемодан просторный сарафан с греческим узором, купленный на острове Кос года три назад и всего несколько раз надёванный. Она знала, что Францев свои недостатки пытается как-то подстроить под жизнь и по возможности извлекать из них выгоду. Так, он иногда переспрашивал, чтобы просто взять дополнительное время для размышления – это ещё ладно, хотя порой тоже раздражало. Но ведь иногда Иваныч попросту притворялся, что чего-то не расслышал, а потом делал удивлённое лицо и утверждал, что ему впервые говорят о том-то и сём-то – и Евгения Ивановна давно разгадала эту его простодушную хитрость. - Сама понимаешь, приходится приспосабливаться, раз нельзя ничего исправить, - разводил руками Иваныч. - Здрасьте! Сейчас никакой проблемы слуховой аппарат купить. - Ну да, чтоб я смотрелся древним дедом. - Ку-ку! Ку-ку, мой мальчик! Тебе весной шестьдесят семь стукнуло, ты и есть дед, чего тебе стесняться! А ты, вишь, хорохоришься. - Между прочим, с твоей подачи. Я бы, может, уже лучше бы в универ не таскался и дома сидел бы и книжки читал, а может, и писал бы, - бурчал Иваныч. - Но занятие-то самое что ни есть дедовское, - поддела Евгения Ивановна. – Тем более, можно подумать, ты научной работой не занимаешься, там куча писанины. - Ну, ты и скажешь! А я, может, хочу опять сочинить нечто художественное, да хотя бы публицистическое, вроде твоих заметок из путешествий. Да просто не успеваю я с этой учебной нагрузкой, - жаловался Иваныч. – Возможно, я брюзжу – опять же, как старый дед, коим и являюсь, но я ведь не железный, к концу года от всей этой учебной суматохи устаёшь уже... - Ничего, скоро приедем на дачу, там и отдохнёшь, в шезлонге с книжкой и поваляешься, - ободряла Евгения Ивановна. Францев только смиренно вздыхал: он знал, что жена позволит ему это сделать лишь номинально, для галочки, а на самом деле уже на второй день озвучит кучу наполеоновских планов и касательно товарищества, и касательно их собственного участка – и только попробуй отвертеться. Её безотказным аргументом было: «Лучший отдых – это смена деятельности!». Только когда у Иваныча становился очевидно грустный и усталый вид, она спохватывалась, что мужа, вообще-то, надо беречь. Тогда Евгения Ивановна, в который раз осознав свою ошибку, сменяла бодрый командный тон на ласковый и воркующий и говорила: - Ну ладно, Вань, иди потюленься, я пока сама управлюсь. «Тюлениться» означало отдыхать в горизонтальном положении, и это специальное слово применялось эксклюзивно к Ивану Иванычу. Тот с радостью и облегчением отправлялся полежать, чтобы восстановить силы. Если он выглядел совсем измученным, Евгения Ивановна его просто так не оставляла: шла вместе с ним, накрывала любимым пледом с принтом в виде британского флага, гладила, как кота, спрашивала о самочувствии, приносила чай с чем-то вкусненьким и иногда, при необходимости, с каким-нибудь лекарством. Это была традиция и своеобразный ритуал. В такие моменты Францев чувствовал себя примерно как школьник, для которого простуда превращалась в маленькие каникулы: вот, все там за партами корпят, а я дома балдею. Правда, нагонять-то всё равно придётся, это он знал, и всё-таки любил такие моменты. И со смесью теплоты и иронии думал: «Ну что ж, ведь я это, очевидно, заслужил?» Пока Иваныч предавался не то воспоминаниям, не то чувству предвкушения и прикидывал, насколько ударным будет труд этим летом, такси подрулило к стоянке у Финляндского вокзала – отправлялись они на «ласточке», идущей в сторону Выборга. Францевы выгрузились из машины, и Евгения Ивановна сразу же набрала Софье: - Алло, мы уже на месте. Где вы с Фёдором стоите? - Мы ещё не стоим, мы только подъезжаем, - раздался в трубке чуточку виноватый голос. - Здрасьте, подъезжают они, смотрите, без мест останетесь! - Да мы полным ходом, три минуты, и мы тут! - Давайте, подтягивайтесь за флагманом. Иванычи – как называл их чету Крозенко – прибыли сильно заранее, потому что знали: здесь всегда ажиотаж, что в кассах, что у автоматов по продаже билетов – хотя около последних народу было всё-таки поменьше. Когда их только установили, Иван Иваныч довольно долго сопротивлялся и выстаивал длиннющие очереди в кассу, но потом всё-таки решился приобщиться к новым технологиям в ответ на увещевания племянницы, которая как раз и провела ему ликбез. Правда, характер у неё был нетерпеливый, и при виде того, как Францев со сложным выражением лица тыкает в экран, она не выдержала: - Ой, дядь Вань, дайте я! - Нетушки, - степенно отозвался Иваныч, - ты только подсказывай. Прошло ноль целых три десятых секунды, а ты уже суетишься. Мне надо самому осмотреться, покопаться, потупить, как ты изволишь выражаться – так я запомню. Как будто ты не знаешь, что твой дядя – неповоротливый линкор, а не сверхзвуковой истребитель. Софье пришлось набраться терпения и всё пошагово разъяснить, зато теперь Иван Иваныч с чувством удовлетворения и довольства собой шагал прямиком к автоматам и покупал билет, не маринуясь в очереди и не чувствуя потом, как отваливается спина. Ведь отваливалась она не только из-за стояния в кассу, а из-за того, что пока заветный квиток был куплен, в поезд уже успевала набиться целая толпа, и тогда уже сорок минут приходилось ехать на ногах. Францев категорически не любил жаловаться и напускал на себя бодрый, невозмутимый вид: мол, не надо мне место уступать, мне и так хорошо, и вообще я ещё ого-го. Расплата наступала где-то в половине случаев, но и этого было предостаточно, так что решено было ориентироваться не на отправление, а на подачу поезда. - О, явились не запылились, - добродушно проворчала Евгения Ивановна, когда уже на платформе их нагнали Фёдор Родионыч, Софья и трусивший за ними чёрный ньюфаундленд Нептун, напоминающий тёмную материю с розовым лепестком высунутого языка. Места были благополучно заняты, и после некоторого ожидания состав тронулся. Соня привычно вздыхала, как долго он выбирается из Питера – ну когда же уже разовьёт нормальную скорость? - Это ты ещё до самого Выборга стоя не ездила, чтоб реальное нетерпение ощутить, - буркнул Федя. - Страшно представить! Правда, оказалось, что у некоторых на такой случай имеется лайфхак. На Удельной в вагон зашли парнишка лет тринадцати и его не то тётка, не то мать, не то бабушка – уж очень неопределённого возраста женщина – чернявые, вертлявые, с какой-то цыганской ноткой во внешности. Ничтоже сумняшеся, сия дама прямо в проходе поставила раскладной стул, и там уселась, потом через какое-то время встала, и туда же сел мальчишка. - А что, так можно было? – прыснула Соня. - Голь на выдумки хитра, - иронически приподняла бровь Евгения Ивановна. - Знал бы, тоже бы так сделал, - задумчиво проронил Иван Иваныч. Хотя прекрасно было понятно, что не сделал бы ни за что: вторым счастьем в виде наглости он никогда не отличался. Время в дороге всегда летело незаметно. Кот дремал в переноске, пёс смирно и дисциплинированно сидел в проходе. Родионыч и Софья лазили в телефонах, периодически показывая друг другу мемы. Францевы иногда были каждый сам по себе – Евгения Ивановна читала книгу, а Иван Иваныч любовался незатейливыми пейзажами за окном, - а иногда либо обсуждали дачные планы, либо болтали о какой-то ерунде. Вот сейчас Иван Иваныч прицепился с вопросами о песне, которую они слышали позавчера на Дворцовой площади, где была установлена небольшая концертная площадка – не особо пафосная сама по себе, зато весьма торжественно звучала песня, в духе Лещенко или Кобзона. Но вот незадача, ветер относил слова, и их было не различить, а Францев заинтересовался – он был довольно хорошо знаком с советской эстрадой, многое помнил, а эту конкретную композицию не припоминал. Как назло, Евгения Ивановна тоже. - А не всё ли равно? - Ну, уж нет. Евгения Ивановна лишь плечами тогда пожала: она знала, что если муж за что-то зацепится, так нипочём не отстанет, пока не добьётся своего – и что у него потому и экзамены так долго тянутся, и пересдачи постоянно. И здесь была ситуация другая, но принцип тот же. Иванычу приспичило во что бы то ни стало сориентироваться по тексту и загуглить. Он спросил: - Разбираешь слова? - Да не особо, - призналась Евгения Ивановна. Тем более, она уже успела унестись вперёд, ввинчиваясь в людскую гущу и не выпуская мужниной руки. У них вообще сложилась своеобразная манера гуляния: с виду всегда казалось, что она практически тащит Иваныча на буксире, и он рано или поздно начинал бухтеть: - Да куда ты летишь? Либо сейчас остановишься ты, либо моё сердце. Конечно, он преувеличивал, но тем самым всё-таки пристыживал ретивую жену. Она только в качестве оправдания бормотала, мол, не придумывай, нормальный у меня темп ходьбы. И вот теперь в поезде Иваныч настаивал: - Что, совсем ничего не разобрать было? - Не-а. - А мелодия? - А кто его знает, ну, классического такого толка, не сказать, чтоб узнаваемая. - Единственное, что я лично воспринял, это словосочетание «добрый кошак». - Ахахахааааа! - Да я тебе клянусь, я так и услышал! - Сам ты добрый кошак!.. Евгения Ивановна наклонилась к мужу и чмокнула его в щёчку. Был повод для окружающих умилиться забавно-нелепому разговору и проявлению нежности, а для Фёдора Родионыча вздохнуть – на самом деле, Соня не слишком часто баловала его такими вот невинными ласками. А ему всё-таки хотелось побольше таких проявлений. Но признаться в подобном желании Крозенко стыдился – вдруг это покажется признаком слабости? Вот и смиренно ждал, зато каждые Сонины обнимашки, поцелуйчики и уменьшительные словечки для него были как праздник. Товарищ Крозенко, тоже встречавшийся не раз с любопытными белыми медведями, воинственными пингвинами и самой суровостью полярного климата, всю дорогу гадал, как бы сейчас подступиться к такому манящему ехидному айсбергу, как Софья, но тут-то они и приехали на место назначения. От станции им нужно было минут десять пройти до посёлка с чемоданами и сумками – но это не превращалось в пытку, потому что опять же стараниями неугомонной Евгении Ивановны дорога наконец-то была отремонтирована и залита идеально ровным, как блинчик, асфальтом. Потом они шествовали по улице, принимая приветствия и поздравления с прибытием от тех, кто встречался по пути. Фёдор Родионыч не относился к местным властям, как Францевы, но тоже имел свой авторитет: как заслуженный полярник, чья слава простиралась далеко, в посёлке как удачливый рыбак и грибник, да и вообще всех по жизни впечатляла его суровая мужественная физиономия и стать. Как ту же Сонечку. Она, правда, с ним не осталась, а отправилась разбирать вещи к Францевым. Но в течение дня бегала от одного дома к другому огородами через калитку – как ей только не надоедало? Вообще-то, раньше там была просто дырка в заборе, и Соня лазила через неё, чтоб реализовывать своё эксклюзивное право под названием «и дома, и замужем». А потом как-то раз за ней увязался Федя – это случилось после какой-то не особо глобальной, но чувствительной размолвки, когда она крикнула сакраментальное: «Ой, всё!» - и припустила к себе. Но Родионыч считал, что нет, отнюдь не всё, и им нужно немедленно договорить, чтобы не портить отношения, и в запале для пущей быстроты решил не обходить с улицы, а воспользоваться «запасным выходом». Произошло вполне ожидаемое – он застрял, потому что комплекцией обладал не такой дородной, как Иваныч, но всё равно и не такой субтильной, как Софья. Та услышала, что её оппонент как-то очень резко замолчал, обернулась и, поняв суть его затруднений, расхохоталась. Фёдор Родионыч испытал толику облегчения – раз смеётся и быстро отходит, то обиделась не всерьёз. И всё-таки он не на шутку разозлился – вишь ты, ещё издевается! - Соня, - пропыхтел Крозенко, - подойти ближе, договорим. - Не-а! – задорно воскликнула она, насмешливо склонив голову. - Я по-хорошему прошу, - взмолился он. А вредная девица лишь звонко расхохоталась к вящей его досаде: уж чего сейчас меньше всего хотелось, так это излишнего внимания со стороны Иванычей. Упрашивание не давало результата, и Родионыч уже из чистой смеси досады, злости и азарта принялся всё равно тиснуться в дырку, методично раздвигая и расшатывая штакетины. Естественно, шум не укрылся от Евгении Ивановны, и она прокричала издалека: - Кто насилует забор?! Не замедлил ехидно отозваться Иван Иваныч: - Ну, тут только один человек настолько отчаялся, что на это способен! В итоге Федя в ярости выломал кусок забора и красный, взъерошенный, возмущённый пошёл ругаться со всеми троими в целом и с каждым по отдельности. Но разрешилась ситуация вполне конструктивно: с Софьей они помирились, а Крозенко вскоре компенсировал нанесённый ущерб и сначала выпилил из забора повреждённый участок, а потом буквально за считанные дни смастерил и приладил калитку. В знак дружеских намерений она даже не имела щеколды и никогда не запиралась, а по приезду на дачу была тщательно смазана, чтоб не скрипела. Между тем, задачи перед новоприбывшими стояли многочисленные: всё кругом проветрить, пропылесосить, перемыть, протереть, удобно расставить, снять чехлы с мебели, застелить всё скатёрочками, нарезать цветов хотя бы полевых и расставить повсюду в вазах. Правда, у Крозенко этот список сокращался примерно вдвое, потому что у него и привычки, и манера дачного житья были спартанские, что и являлось постоянным камнем преткновения с Софьей. Хотя иногда ей овладевала жажда суровой романтики. Например, иногда она просила его достать с чердака советскую раскладушку, чтобы попробовать на ней поспать, «как в детстве». Пожелание выполнялось, но всё равно посреди ночи Софья поднималась и переползала под тёплый бок Родионыча. И стоило суету наводить? А сегодня она вообще задумчиво заявила: - Мда уж, а вот был бы у тебя сеновал... Знаешь, хочется иногда большой и чистой любви. Крозенко чуть не поперхнулся и замялся на несколько мгновений, наблюдая озорную и хулиганскую улыбку Софьи. Хотя он уже не обижался на такие приколы: Софья умилялась его смущению и одаривала столь желанными котячьими ласками. Ближе к вечеру дачники оглядывались с чувством удовлетворения – уже назавтра можно было принимать гостей, которые обещали быть многочисленными.