Лето на "Фрегате"

***

Принято считать, что у каждого уважающего себя моряка, особенно офицера, есть качественный бинокль. Имелся он и у Фёдора Родионыча. Гуляя по набережной Невы, Крозенко любил рассматривать противоположный берег, корабли да лодчонки. На даче объекты его интереса отличались не очень сильно: он смотрел, кто рассекает по реке на моторке, у кого на огороде дерутся коты, у кого сороки воруют собачью и кошачью еду – такое, увы, случалось и с Нептуном. Ещё интересно было глянуть, кто какими сельхозработами занят. Это могло бы показаться праздным и нескромным любопытством а-ля бабка у подъезда, но в этом проявлялась чисто капитанская привычка всё контролировать. У Иваныча имелся подобный же зрительный прибор, но ещё более эпичный – подзорная труба классического вида в золотистом корпусе. Её как-то подарили ему девчонки-курсантки на четырнадцатое февраля, чем засмущали до полного смятения. Дело в том, что курсантки в Иваныче просто души не чаяли. Порой создавалось впечатление, что не Дмитрий Ростов с его голливудской седеющей шевелюрой и геройскими достижениями, не Дмитрий Фицко с атлетической фигурой, зорким прищуром и ярким военным прошлым, а именно Иван Иваныч Францев, иногда смешной и рассеянный, но такой большой и трогательный, завоевал все девичьи сердца. А тот и сам не скрывал, что с учащимися женского пола ему легче найти общий язык: - У них просто какие-то более положительные, эээ... вайбы, - нашёлся он со словечком. – А у пацанов вот эта вот самцовая соревновательность, вечно какая-то «огресия и зубы скрипят». Мне такое не нравится. Стрессует, - пожимал плечами Францев. Его самокритичность обезоруживала – и сказать-то нечего. А в свою очередь, барышням казалось, что от Иваныча исходит настроение безопасности и уюта, как от доброго дедушки – вот они однажды и расстарались. И с массой уговоров и расшаркиваний Францев таки принял символичный и классный подарок, да ещё и воспользовался им скоро. Однажды, когда на остановке преподаватели и курсанты толпились после занятий, некая дама на остановке уточнила у него, на какой автобус ей сесть, чтоб доехать до такого-то пункта. Она явно что-то напутала с транспортом и заехала к чёрту на кулички к Балтийскому заводу. Смотрела с пиететом и надеждой. Иваныч показался ей и знающим, и дружелюбным, хоть и выглядел пафосно – под форменной шинелью так и угадывался китель с орденами. Как раз с противоположной стороны подъезжала какая-то колымага, Иваныч эффектно достал из портфеля подзорную трубу, посмотрел и проинструктировал: - О, вон там ваш! Доедете до набережной Макарова, а там на метро Спортивная и далее две остановки. Поторопитесь, уважаемая! Смотрите, осторожно, тут скользко, особенно на середине дороги! – кричал он дамочке в дутом пуховике, которая ринулась штурмовать «зебру». Всё-таки у Иваныча странным образом сочеталось то, что он иногда типичный рассеянный профессор, а вообще-то у него в голове целая база данных. А ещё – стеснительность и отзывчивость. А женщина тогда его очень тепло и потрясённо поблагодарила, прежде чем предпринять рывок через дорогу, в итоге успела на транспорт и потом нарочно заняла место у окна, чтобы помахать ему. Наверное, она впечатлилась: и дельные инструкции получила и с таким эпичным пожилым капитаном пообщалась! А на даче Иваныч любил понаблюдать за птицами. Это увлечение ему, кстати, передал заместитель главврача морского госпиталя Степан Стержнев. Как-то раз он тоже присутствовал на дачных посиделках и оказался на удивление разговорчивым и не букой – признался, что ему помогает снять стресс прогулка в парке и бёрдвотчинг, которым его, на удивление, заразила дочка. И потом даже постоянно подсовывала рисунки: вот, пап, гляди, это дрозд, а это большая синица, а это лазоревка, они отличаются тем-то и тем, я постаралась это передать... В общем, Иван Иваныч очень всему этому умилился, впечатлился и начал перечитывать Бианки да наблюдать за птичками. Вот только сегодня его на участке не оказалось даже с таким праздношатанием, и Родионыч встревожился. Это у него была типично дедовская манера вскакивать ни свет ни заря часов в пять, Иваныч любил поваляться, но уже было одиннадцать, а где он делся?! Вот в чём был вопрос. И ведь у «девочек с вайбами» ничего было не спросить. Они по традиции расслаблялись в Греции на каком-то острове и чередовали культурную туристическую программу с времяпровождением «я ляжу на пляжу». И что-то подсказывало, что лучше вообще пока их не тревожить какими-то расспросами. Обеспокоенно нахмурившись, Крозенко аккуратно зашёл на соседний участок через приснопамятную калитку – которая появилась там после того, как Родионыч застрял в дырке между штакетинами и от злости выломал кусок забора. Фёдор Родионыч прислушался – на участке стояла тишина. Тогда он направился к дому. И тут наперерез ему кинулся кот Феликс, любимец семьи Францевых. Он жалобно замяукал и потёрся об армейские берцы Родионыча – тот машинально наклонился погладить, но кот увернулся, отскочил и побежал к крыльцу, затем остановился, обернулся – и его мяв стал требовательнее. - Тебя что, не кормили сегодня? – пробормотал Родионыч, следуя за хвостатым-полосатым. Феликс, между тем, добежал до крыльца, вспрыгнул на него, уселся и – набрав воздуха в лёгкие, заорал уже и вовсе дурниной. Это выглядело нехорошим знаком. - Да иду я, иду! – пробурчал Крозенко. Как только он поднялся на крыльцо, кот замолчал. Фёдор Родионыч решительно нажал кнопку звонка и держал с полминуты. Без ответа. Поколотил в дверь кулаком, потом ногой – без толку. Когда уже стали закрадываться нехорошие мысли о том, что дверь придётся ломать, она распахнулась.

***

На пороге, болезненно щурясь от солнца, стоял Иван Иваныч – хотя правильнее сказать не «стоял», а еле-еле, чистым усилием воли поддерживал себя в горизонтальном положении. Одежда была в полном беспорядке. И этот беспорядок ничуть не напоминал его фирменную, тщательно создаваемую художественную небрежность – разумеется, когда Францев одевался не в мундир. Если, по его мнению, «богемный» образ особенно удавался, мог состояться примерно следующий диалог: - Женик, а сфоткай меня как одного из тех британских полярников! И начинал перебирать позы с картин, пока Евгения Ивановна не начинала ворчать: - Ох, Вань, дались тебе эти чаехлёбы. Недаром тебя Федя так обзывает. И хоть бы застегнулся, а то тут на набережной ветрено. - Ну ты что, должен быть у человека своя изюминка, а расхристанная шинель и доброе лицо – это то, по чём меня будут помнить люди! - Реально Франклин ты, короче, а не Францев! Только учти, если ты в такой жеманной позе встанешь, я тебе талию в рюмочку фотошопить не стану! - Ой, больно надо, и так нормально, - ворчал Иваныч, мысленно расставаясь с надеждой на фотографические изыски, на которые он, вообще-то, рассчитывал. И его шкафообразная фактура реально на снимках смотрелась хорошо, потому что была в ней солидность и собранность. Сейчас же Францев, что называется, расклеился. Он был бледный, жалкий, несчастный, весь какой-то жёваный и производящий впечатление, что он напялил на себя первое, что выпало из шкафа. Впрочем, затем второе, что понаходил на стульях, и третье, что выудил из корзины для белья, так что теперь был похож на подгнившую капусту. Слегка морщась от боли, Иваныч выговорил: - Федь, у меня тут лёгкое недомогание... Но так ничего серьёзного. All well, - тускло усмехнулся он, вворачивая фирменное высказывание. - Хуясе «well»! - бурно возмутился Родионыч. – Краше в гроб кладут! - Ради Бога, не кричи, - мучительно скривился Иваныч. Фёдор Родионыч снизил тон, но всё равно перешёл в атаку: - Так, «насяльника», во-первых, докладывай, что с тобой. - Да какая-то бацилла среди лета... хотя по ощущениям больше похоже на грипп... - Вот счастливчик! – закатил глаза Родионыч. – Мне почему не позвонил?! - А надо было? Федь, да что ты начинаешь, я сам справлюсь... лекарства есть... - Отставить! – несколько громче, чем следовало, приказал Крозенко. – Всё с тобой ясно. Теперь, как грицца, командовать парадом буду я! - А полномочия я тебе не передавал, - слабо запротестовал Францев. - Не забывай, что я не только партизан, но ещё и повстанец, - воинственно заявил Родионыч, подталкивая Иваныча в сторону спальни. Но того очень сильно знобило и ломало, и Иваныч настоял, что сначала примет горячий душ. Почесав в затылке, Родионыч согласился. Но уже через пару минут спрашивал: - Ну что? - Как «что»? Моюсь. - Смотри не упади! - Я ещё в трезвом уме и ясной памяти! - А организм может и подвести! - Он у меня крепкий, не дождётесь! – гундел из душевой Иван Иваныч. И правда, он то и дело на это напирал, хотя временами побаливал и вынужден был поручить лекции то Фёдору, то Диме Фицко. И они оба порой беспокоились за своего драгоценного завкафедрой. Особенно показательный случай произошёл, когда в кабинете на кафедре решили поставить диван. Начитались, что в цивилизованных странах на некоторых фирмах существуют комнаты отдыха, где сотрудники могут прикорнуть среди дня, от устатку или плотно поев. А ещё Иваныч загорелся идеей, что это добавит уюта, а зачастую люди ведь могут пойти навстречу в более расслабленной обстановке. - Вот зайдёт к нам декан или ректор... – мечтательно поговаривал Иваныч. - Уж они снизойдут, мечтай, - фыркал Родионыч. - Ну и ладно, - легко отмахивался завкафедрой, - а другие? Тоже имеет смысл. Вот все привыкли друг напротив друга через стол сидеть, а это психологически неверно, это ставит в положение противников. А вот если сидеть рядышком с чашкой чая на диванчике... Францев строил из себя великого знатока психологии и был приверженцем «белопушистости», притом тот же декан Иван Николаич Ростов и ректор Иван Петрович Боровский уступали Иванычу, когда он на них непривычно бычил – либо когда более привычную роль «злого полицейского» исполнял тот же самый Крозенко. Как бы там ни было, но диван купили и водрузили в кабинет. И вот как-то раз накануне некого мероприятия Иваныч на нём задремал, да весьма торжественно: отдохнуть он хотел, а помять выглаженный женой костюм с галстуком – отнюдь, поэтому распластался на спине по стойке смирно и сложил руки на груди. Стоило слышать пронзительный крик Димы Фицко, когда он зашёл на кафедру, не увидел своего научного руководителя и заглянул за стеллажи, где стоял злосчастный диван. Точно так же стоило полюбоваться, как Францев подхватился в полсекунды на ноги, несмотря на свою корпулентность. - Дмитрий! Стоит глаз сомкнуть, вы уже тут визжите! – простонал Иваныч. - Да я подумал... - Дима, родной, что вы там подумали?! Если б я действительно решил откинуть коньки, это было бы более спонтанно и в более неприглядном виде. А вы пока дышите. И вон чаёк заварите себе, дарджиллинг, хоть вы его и не любите. А ваш любимый пуэр вам сейчас вредно! – назидательно промолвил Францев, скинув пиджак и растирая поясницу. А был и ещё один подобный случай, с совсем иным предметом мебели, а именно, со стульями. Фицко был известным трудоголиком и перфекционистом, и его частенько точила тревожность, хоть он и старался это не показывать. Но нет-нет, а что-то проскакивало: то нахмурится, то ногой качает, то притопывает, то ручку вертит в пальцах – что особенно комично смотрелось по контрасту с общим обликом сурового непоколебимого вояки с прямой спиной и «жёсткой верхней губой». В довесок ко всему – он качался не только в зале, но и на стульях. А стулья на кафедре были старорежимные, ещё деревянные советские. А Фицко – пусть и не в том же плане, что и любимый научрук, но тоже немаленький. Неудивительно, что под весом и ритмичными движениями здоровенного десантника они расшатывались. Заметив это, Дима из какой-то глупой, необъяснимой детской стеснительности просто брал и переставлял такой стул от греха подальше, а себе брал новый. Всё бы ничего, если б таким нервическим образом он не привёл в негодность и не перетаскал половину всех стульев, а то и больше, так что сидение на них превращалось в русскую рулетку – но Димочка продолжал своё чёрное дело. Пока однажды во время совещания с такого стула с диким грохотом не рухнул Иван Иваныч. Всем показалось, что удар хватил Фицко, а не Францева – так он тогда заорал и симметрично навернулся со своего стула – и прям по паркету подъехал на коленях к обожаемому завкафедрой – и обнаружил, что тот лежит и ржёт. - Вот вам, Дима, везёт на стрессовые ситуации с моим участием! Ну, подумаешь! Вы что, никогда не видели, как начальник со стула падает? – гомерически давился Иваныч. - Дай Бог, и никогда больше не увижу! – пролепетал бледный Фицко. А Францев, кряхтя, поднялся и принялся отряхиваться со смехом: - Правильно меня Евгения Ивановна троллит – «это всё потому, что кто-то слишком много ест»! После этого прецедента стулья закупили новые, с железными ножками. Такие уже было не сломать.

***

Оба недоразумения показывали: как бы Иван Иваныч не храбрился, а ему скрыть расшатанное здоровье оказывалось сложнее, чем Фицко расшатанный стул. И беспокоились Дима и Фёдор Родионыч не зря – а уж сегодня никакой путаницы быть не могло, Иваныч был как на ладони. Поэтому Родионыч спустя минут пять прокричал: - Ты там живой?! Не утонул? - Тут не прорубь и Туунбака рядом нет, - раздалось из-за двери. - Ну тебя с такими приколами! С недавних пор на «Фрегате» создался небольшой своеобразный фандом «Террора» - кто-то читал книгу, кто-то смотрел сериал, и оттуда расползались шутки, потому что каждый себя своеобразно с кем-то ассоциировал. Крозенко это не доставляло никакого удовольствия. Наконец-то щёлкнул замок, дверь распахнулась, и, пошатываясь, показался Иваныч в халате – красный, ещё более растрёпанный, очумелый, но слегка более умиротворённый. - Ты с какой температурой в кипяток полез, умник? - Не знаю, у нас в душе датчика не стоит... - Я про твою температуру! - Пока тоже не знаю, но знобило сильно, а вот сейчас полегче. - Жесть, - мрачно проронил Крозенко. – Не знает он! Где у тебя градусник? - На кухне в шкафчике, - непроизвольно ёжась, отвечал Францев. На этом под глухое шипение Родионыча Иваныч был загнан в смятую, не убранную с утра постель и подвергнут допросу с пристрастием касательно симптомов и времени их появления. На это он только морщился и охал – так что Фёдор был вынужден замолчать и выжидать оставшиеся три минуты. Затем он сам вытащил у Иваныча из-под мышки градусник и так и присвистнул: - Нихуя ты даёшь! Тридцать девять и три! - Ого... а я-то думаю, почему мне очень... не очень? – И, не обращая внимания на шумный вздох товарища, потребовал: - Так, может, что-то не то с показаниями? Слишком уж много набежало, дай сам посмотрю. - Смотри, чё! Это было опрометчивое решение. Он передал Иванычу, который аж свесился с кровати, градусник – тот поглядел, озадаченно цокнул языком и... передавая градусник обратно, естественно, его уронил. Послышался тихий, но весьма однозначный звон. Секунда молчания, другая. Как пишут в классике, воцарилась немая сцена. Капитаны опасливо глянули на пол – и картина была неутешительная. Иваныч поднял на Родионыча ну совершенно несчастные глаза, изобразив одно из своих фирменных выражений под названием «лицо лица». Тот выругался: - Ну ёп твою мать, Ваня! Дурачок ты сказочный! Руки трясутся, а туда же, тонкие приборы хватать! - Ты сам мне дал! Не надо было! - Ай, Вань! Я тебе не нянька, - прорычал Родионыч – хотя было ясно, что на ближайшие дни именно эта роль его и поджидает. Иваныч нахмурился, скуксился и обессиленно упал на подушку. - Ну всё, оно ж там, наверное, ещё и в щели между досками упало. Мда. Мне теперь, это самое... звезда. Как в песне, губит людей металл... не свинец, так ртуть... - Во-первых, это две разные: «люди гибнут за металл» и «губит людей не пиво, губит людей вода», - с ноткой самодовольства хмыкнул Крозенко. – Всё-то у тебя в температурной башке смешалось, как в доме Облонских! А ещё... как там? Время разбрасывать камни и время собирать камни... Теперь говори, где пылесос! После кратких инструкций и несколько не такого краткого отсутствия Фёдор Родионыч вернулся не только с пылесосом, но и с сумкой инструментов. В следующие минуты Крозенко сначала отдирал половые доски, а потом на полную мощность врубил пылесос и шумел им, собирая коварную ртуть, под неслышные вздохи Францева, замершего с выражением христианского мученика на влажной от пота физиономии. Когда с уборкой и прикруткой досок назад было покончено, Родионыч метнулся, закипятил чайник, развёл в кружке целебный порошок, остудил и всучил его Иванычу с жаропонижающим на закуску. Тот послушно всё принял и снова замер в постели. Только вздрогнул, когда понял, что на него падает что-то тяжёлое, но мягкое. - Тебе ща надо пропотеть как следует, - пояснил Крозенко. - Может, тогда сверху ещё положишь мой счастливый пледик? – несмело попросил Францев. - Это который? - Ну, в цветах британского флага... - Это он «счастливый»? Ты что несёшь? - Я несу людям знания, профессия у меня такая... – некстати пробормотал Иван Иваныч. – Просвещение... свободу от предрассудков... А говорят, зараза к заразе не липнет. И тут тоже... Был у меня курсант. Я сначала его фамилию от руки написанную неправильно прочёл: «Мочила!». А он такой: «Ну зачем же? Просто Могила!». И, веришь, он вообще никогда пары не пропускал, не болел, билеты «везучие» доставал, пусть остальные не учил – сам признавался... Сейчас в Мурманске служит, и всё у него хорошо... С некоторыми особенно отличившимися учениками Францев поддерживал отношения и после выпуска. Но сейчас Крозенко был глух к сентиментальности и проворчал: - Ой, растрынделся! Чай, не поп на службе. Тебе сейчас разговаривать даже вредно. Всё, давай последнее: какие поручения? - Да никаких, - растерялся Иван Иваныч. - Не может быть! На даче уж точно, всегда есть, что делать. – Не получив ответа, Родионыч вздохнул: - Ладно, ты там пока думай. А я сгоняю у кого-то градусник одолжу и кой-чем на кухне займусь, тебе жидкости надо много, но не абы какой! - Я с тобой пить не буду, никакой водки с мёдом, - пробубнил Иваныч. - Будешь, как миленький! И я не про водку, а про травяные отвары! Притом специфические! Верь мне. - От уже ведьмак... – вздохнул Францев. Но на эту реплику ответа не получил – только почувствовал, как на одеяло опускается ещё что-то полегче да услышал, как негромко захлопнулась дверь.

***

Долго ли, коротко ли, а Крозенко вернулся с градусником, который осторожно положил на прикроватную тумбочку, а сам принялся колдовать на кухне. Что там происходило, оставалось гадать, но в спальню доносился ядрёный травяной дух и неразборчивые монотонные реплики. Иваныч, к тому времени проснувшийся от тяжёлого мокрого забытья, смахивая капли пота с бровей, не выдержал и слабо прокричал: - Ну и чего ты там варганишь? Мастер зельеварения... - Что надо. - А чего бормочешь? - Что надо. - А что? - Тебе не понять. «Точно, какие-то заговоры свои белорусские читает», - решил Иваныч и пошутил: - Ну хоть не матом кроешь?.. Раздалось неразборчивое бухтение. - Еретик ты, Федя. - А святош не спрашивали! Францев закрыл глаза с очередным выводом: да, командование у него из рук точно уплыло. А может, и слава Богу? Потому что сил ни на что не было, даже на поесть. Разве что литрами глотать приготовленное Фёдором Родионычем горячее зелье. Тот торжественно зачерпнул его для дегустации из здоровенной выварки и наливал в чашку половником – совсем как школьная повариха, разливающая по гранёным стаканам мутный так называемый какао, слабенький, с пенками, зато какой сладкий... Родионычев чай оказался совсем не сладким, но пился на ура. Он обладал сложным приятным вкусом и был чрезвычайно ароматным, «духмяным», как выражался автор сего шедевра. Но Крозенко спохватился и хлопнул себя по лбу: - Слушай, а чего пустой пить? Я сгоняю за закусью. Слово «закусь» звучало одиозно, учитывая вредные привычки Фёдора Родионыча. Оставалось надеяться, что Крозенко принесёт не селёдку, огурцы или чипсы. Но он, озабоченный и бодрый, вскоре припёр несколько банок варенья: - Вот, гляди. Это Ивановны, малиновое, в холодильнике стояло. Это мёд – я сам покупал у частников, гречишный. А это шишки сосновые от Фомы. У Францева брови вверх аж поползли: - Ну, у тебя друг таёжник, конечно! - А то, - хохотнул Крозенко. – А условная «тайга», она и в Ленобласти есть, просто надо не пропустить период, когда шишечки молодые. Фома следит. И его штуку особенно рекомендую. Там вообще для выздоровления классно: фитонциды, эфирные масла, чё там ещё... а, терпингидрат. Это отхаркивающее. И всё это он на протяжении дня пихал Иванычу. Который, однако, отказался и от свежесваренного бульона с петрушкой, и от гренок, и от песочного пирога со смородиной, который вчера сам испёк. Фёдор Родионыч озабоченно вздохнул, но Иваныч только пошутил: - Кто его знает, может, похудею хоть на кило? Родионыч махнул рукой: если чая с вареньем хватит, то и ладно. К вечеру уже пришлось менять бельё, потому что с Иваныча лило как с крыши в весеннюю капель. - Пральна, пусть вся зараза выходит! – приговаривал Родионыч. Температура у Иваныча упала до тридцати семи и восьми, и он заявлял, что таким огурцом, что хоть на Землю Франца-Иосифа в экспедицию, хоть на сайт или доску почёта фоткаться. - Да ты уже однажды сфоткался! – хрипловато хохотнул Крозенко. Был случай, что всех отснимали для официальных источников, а Иван Иваныч тогда тоже болел. Но что-то он тогда раззадорился и не пожелал отставать от остальных преподавателей. Мало того, что он, несмотря на увещевания жены, проверял рефераты курсантов под прихлёбыванье чая, так он ещё подхватился, оделся в китель со всеми регалиями и поехал в академию фотографироваться. «Петух, чё сказать», - лаконично бросил потом Фёдор Родионыч. А более развёрнуто и тактично потом проговорил, подведя Францева к пресловутой доске почёта: - Иваныч, ну зачем тебе эта лихость сдалась? Да ты посмотри на себя, блин. Все нормальные, а командир упоротый, как та лиса из мема. И мундир ещё мятый. Такое ощущение, что пирожное уронили на пол, оно там расквасилось, а его обратно на тарелку положили, потому что чай затеяли в полночь, и другого уже в магазинах не купишь. - Какой ты, Федя, образный и лирический бываешь, аж просто не могу! – шумно выдохнул Иван Иваныч, но, удручённо глядя на своё изображение, признавал-таки правоту Крозенко. Ему-то Иваныч мог бы попенять на «трагическое» выражение лица вместо предполагаемого «задумчивого», но такта ради не стал это делать. А вообще, по здравом размышлении, пришлось пересниматься обоим. А сейчас Родионыч только хмыкнул: - Ага, сфоткайся и Ивановне вышли! - Ну что ты, я не хочу Женика тревожить, - сник Францев. – И так бы не подвести да справиться... Завтра же у нас заседание. А я же её зам... - В смысле, какое ещё заседание? - У тебя вечное заседание то в углу то с банкой пива и несчастным видом, то в зарослях картошки с видом дико занятым! – удивительно живо вскинулся Иваныч. Родионыч издал приглушённое рычание, но не сопроводил его резкими комментариями, решив, что бычить на больного и раздражённого человека неправильно. А Иваныч продолжал: - Торчишь там как сыч и ничего не знаешь и знать не хочешь! Тебя даже к нам на чай иногда не затянуть. Вот так ты свою ненаглядную Софью Андреевну любишь и нас вместе с нею! Крозенко опять засопел, но только кашлянул. Он знал, что Францев, про которого он порой говорил, что он «не капитан, а хлебобулочное изделие», с недавних пор научился огрызаться – почти в семьдесят лет – и теперь с упоением тестирует новый навык, иногда не задумываясь, насколько больно может быть ближнему. Одним из ближних был Крозенко, вот его Францев и чихвостил. - Так что за дурацкое заседание? – переспросил Фёдор Родионыч. - Да в правлении же! Насчёт освещения! Ни один фонарь на пути от станции к посёлку не работает уже четвёртый месяц, все обращения в местные инстанции ничего не дали! – возмутился Иваныч и заявил: - А сейчас мы намерены писать на имя губернатора. И твоя подпись тоже сыграет роль! Мы все не собираемся скрывать свои должности, то, что сделали на пользу Родины, какие у нас звания есть... Но и всех самых скромных граждан мы намерены привлечь, для их же блага всё делается – ну, либо, как у нас сейчас, не делается... - Вань, может, полежишь немного, подхватился тут, а то жар снова поднимется? – почти ласково произнёс Крозенко, хотя видно было, как ему хочется сделать фейспалм. Лоб у него как раз был широкий и высокий, получилось бы звонко. Францев с ворчанием и сопротивлением был уложен обратно на кровать. Через минут десять чьего-то сопения и чьего-то утыкания в телефон раздался вопрос: - Иваныч, нахер тебе это совещалово? Ты что, в чате не можешь просто написать, что заболел? - Нет. Женя в Греции, а я тут. - Здрасьте, блять, ващет и я тоже тут! Иван Иваныч осоловело повернулся и посмотрел на Фёдора Родионыча неуверенным и блуждающим взглядом. - То есть ты хочешь стать её заместителем?.. - Да я и так вечный чей-то заместитель! – взвыл Родионыч. - Вместо меня?.. - Да уж так получилось! - То есть ты хочешь... Федя, да ты же не в курсе нашей повестки? - Всё я в курсе, чат читаю! - И ничего не пишешь! - Что я молчу – так это ещё не значит, что не читаю! Ваня, тебе лежать и пить чаёк, а я им батоны там выдеру! - Кому?! - Властям местным вонючим! Не уважают моряков, собаки сухопутные! Света из-за них не видим! Я их там порву всех! Крозенко расходился не на шутку, и от громкого звука его заявлений Францев поморщился: - Федя, тебя в ментовку заберут такими темпами. Я схожу, и точка. Надо только в норму прийти. - Да придёшь ты за вечер, ага. Хотя... Крозенко задумался.

***

Отпускать боевого товарища на нудное заседание со сбором кучи подписей и говорением речей он не хотел, но беспокоился о другом: а в каком состоянии Иваныч встретит супругу и племянницу, когда они приедут с курорта? Не в том ли, в котором он фоткался на доску почёта? - Что «хотя»? – переспросил Иваныч. - Не гарантирую исцеление за единственный вечер, но волшебный пендель ты у нас получишь! – в своей фирменной манере обнадёжил Крозенко и аж расплылся в улыбке, обнажив щербинку между передними зубами. - Что ты там задумал? – слабым голосом переспросил Иваныч, уже опасаясь. - Сейчас! С азартно горящим взглядом Родионыч убежал из комнаты и через несколько минут вернулся с объёмистой квадратной бутылкой в руках. - Саамай Харысхановна, чрезвычайный, эксклюзивный и почётнейший член нашей академии, знала, предвидела, что даже тебе, трезвеннику-язвеннику эта штука пригодится! – торжественно объявил Крозенко и водрузил бутылку на стол. - И что, мне это надо пить? – проворчал Иваныч. - Ну, не смотреть же на неё! – отозвался Родионыч. Это была настойка на рогах оленя, привезённая с северного Сахалина и подаренная на какой-то конференции Саамай Ойунской и её отцом Харысханом. Они знали, что Иван Иваныч практически не пьёт, но преподнесли это как значимый сувенир. В том, чтобы именно смотреть на эту настойку, тоже имелся смысл – бутылка была тяжёлая, керамическая, а на ней красовался рисунок в духе наскальной живописи с головой оленя, а на боковых стенках и на задней были пейзажи тундры. Поэтому она стояла в серванте вроде красивой аутентичной вазы – притом как раз рядом с советским сервизом в виде рыб. Недолго думая, Родионыч без лишних церемоний схватил одну из рыбок с разинутым ртом и плесканул туда волшебную жидкость. - Вот, - сунул он стопку Иванычу. – Пей до дна. Пропотеешь так, что ручьями потечёт, токсины повыходят. С этими словами он также сунул розетку с затейливой смесью из мёда, перца и какой-то толчёной травы. - А ничего, что новые войдут? – проворчал Францев. - Это «чистая грязь», как говорил мой батя, когда мы возвращались с рыбалки все в тине, - провозгласил Крозенко. - Ладно, как говорил Гагарин, поехали, - обречённо и смиренно сказал Иваныч и опрокинул стопку. Он так поморщился, что Родионыч гыгыкнул: - Ну тебя и перекосило! - А думаешь, чего я не пью, - кашлянув, промолвил Иваныч, - потому что у меня лицо дурацкое... даже больше, чем всегда, - самокритично прибавил он. – Ну... хотя это зелье, оно даже какое-то почти вкусное... ягодный привкус там... - Морошка, мне Саамай говорила, - похвастался Родионыч, наблюдая, как Иваныч зачерпывает мёд серебряной ложкой. – А теперь иди полежи, а я тебе чаю сделаю. Оно когда наверх идёт, одно на одно, самый эффект. ...Вот только этот самый эффект оказался неожиданным. В первую очередь для Саамай Ойунской, которой позвонил Крозенко и с порога, когда в мессенджере показалось её озадаченное лицо, спросил, заговорщицки икнув: - Саамай, дорогая, ты мне скажи, вот ты настойку Иванычу дарила. Это нормально, что с трёх стопок так забирает? - Вы там что делаете?! – переполошилась якутка. - Лечимся. - От чего и как вы там лечитесь?! Алло! - У Ивана Иваныча что-то типа ОРВИ или гриппа, да, посреди лета, я ему дал вашей настойки для прогона заразы, так сказать... - Сколько? – перебила Ойунская. - Две стопки. - По сколько? - По пятьдесят. Лицо Ойунской начало напоминать древнюю маску, и весьма грозную. - Вы в курсе, что надо двадцать максимум? Инструкцию читали? - А там есть инструкция? – пожал плечами Крозенко. - Была, - прошипела Саамай. – Где вы её... куда вы её дели? – старательно сформулировала она по-русски. - А я знаю? – хохотнул Фёдор. – К Иванычу вопросы. Хотя... ну, чё-то к нему ща вопросов и не будет. Он там на своей волне, по ходу. Вон, дискач какой-то устроил в стиле восьмидесятых... Хотя хули ему там танцевать, он же только лежать способен... Из телефона донеслись только непереводимые ругательства и новое шипение: - Вы уж простите, Фёдор Родионыч, но это ни в какие ворота! Потом послышался встревоженный голос Игоря Хорошаева – его Крозенко смог распознать. И какие-то выяснения отношений на фоне, из которых самым разборчивым было: «Белые люди... ну ёптвоюмать...» На фоне снова прорвался голос Игоря, да ещё замаячило его лицо, обрамлённое пушкинскими кудрями и старомодными бакенбардами, которые он вдруг надумал отпустить: - Вы там Ивану Иванычу сейчас давайте побольше горячего питья... Но не того же самого! – на всякий случай поспешно прибавил Хорошаев. – А чая! С мёдом, вареньем!.. - Всё у нас есть, всё сделаем! – чуток заплетающимся языком пообещал Крозенко.

***

Он спешно отключил видеочат и заглянул в комнату. – Вань, тебе нормально? - Нормально, - протянул Францев медленно, но вполне разборчиво. И даже прибавил: - Заявлю больше - лепота, - вздохнул он. Иван Иваныч лежал, распростёршись на кровати и раскинув руки во всю её ширину, с самым что ни на есть блаженным видом, в ногах валялся смятый «британский» плед, а из телефона – зажатого в руке – неслось: I'm crucified, crucified like my savior, Saintlike behavior, a lifetime I prayed... «Мда, всё серьёзно», - подумал Фёдор Родионыч, а вслух сказал только: - Ладно, балдей тут. Я за чаем. - Федечка, ты такой заботливый и добрый... Уже на этих словах стоило насторожиться. Но Крозенко не подозревал, насколько серьёзно положение дел. В разболтанном и беспечном состоянии он потащился на кухню, уронил и рассыпал полпачки чая, убрался кое-как. Затем решил вдруг, что проголодался, а пельмешек со сметанкой навернуть самое то – и что пока там суть да дело с чаем, надо бы и их закинуть вариться... Фёдор Родионыч бы так не делал, если б знал, на что способен пьяный Иван Иваныч. Честно говоря, подавляющее большинство окружающих вообще думали, что он и капли в рот не берёт, а у единиц, обладающих уникальными наблюдениями, данные всё равно были крайне скудные. Даже Евгения Ивановна лишь единожды наблюдала любопытное поведение супруга, хотя из-за его необычности верно определила причину. Шли очередные посиделки на даче. Фицко и Левицкий тяпнули по слегка, развеселились и с хохотом что-то обсуждали. В один момент Дима слишком уж громко произнёс: - ...хуй там плавал! - Ай-ай-ай, молодые люди! – раздался за их спинами укоризненный голос хозяина дома, и они оба так и сжались, виновато оборачиваясь на Францева. А тот, выдержав мхатовскую паузу, изрёк: - Вообще-то, морякам полагается говорить не «плавал», а «ходил»! И, довольный собственной шуткой, Иван Иваныч в голосину заржал с характерным хрипением и клекотанием – и степенно удалился. Фицко и Левицкий тогда лишь потрясённо переглянулись и так и не поняли, что это было. Зато поняла Евгения Ивановна – она нежно взяла мужа под локоток и на ушко шепнула ему: - Ванюша, милый, кажется, на сегодня тебе хватит. - Ты совершенно права, дорогушенька моя, - улыбнулся Иваныч. – Да-да, пошли, лапулечка... Затем Иван Иваныч был аккуратненько уложен на кровать, укрыт – и через пару минут уже мирно сопел, чтобы через часок отдохнувшим и посвежевшим вернуться к столу, как раз успев к чаю. И все эти пару минут он так и осыпал супругу нежностями и дифирамбами и умудрился расцеловать ей руки. А ещё, оказалось, в этот вечер от него услышали массу комплиментов Горский, Стержнев – отчего впал в полную прострацию, а ещё и Софья – тут уж к вящему офигению Фёдора Родионыча. И никто ничего не понял – и предпочёл списать на некий «сбой в матрице» или вообще вытеснить из сознания. Кроме Евгении Ивановны, как уже говорилось – и как жаль, что её сейчас не было рядом с Крозенко, чтобы предупредить!.. А тот ну совершенно не обратил внимания на наличие телефона у Францева в руке: не роняет и ладно. Когда музыка смолкла, тоже не придал значения – подумаешь, надоело так надоело. «Мне, признаться, тоже, сколько можно гонять на повторе хор Валаамского монастыря вперемешку с California Dreaming?!», - подумал Родионыч, наяривая пельмени с бульоном: после настойки они дивно заходили, «как к себе домой». Между тем, в одной питерской квартире неподалёку от метро Спортивная заиграла другая мелодия – «Вальс номер два» Дмитрия Шостаковича – чем вызвала когнитивный диссонанс и резкий скачок тревожности у тёзки композитора, Дмитрия Фицко, который сидел в кухне, никого не трогал и пил молочный улун, копаясь в телефоне. Не то, чтобы он не любил классику – но эта композиция стояла у него на Ивана Иваныча. Тот не имел обыкновения звонить на ночь глядя. Между тем, за окном давно стемнело, а никакого научного либо чисто учебного ажиотажа сейчас не наблюдалось. - Добрый вечер, что-то случилось? – со сдержанным беспокойством проговорил Фицко в трубку. Ответом ему послужил тяжёлый задумчивый вздох. - Алло?! Иван Иваныч! – позвал Дима, стараясь не орать как тогда, при виде своего обожаемого научника, падающего в люк. - Да, Дмитрий, ничего такого... Всё хорошо... - послышался слабый, усталый голос. – Просто мне показалось... мы слишком часто в повседневной суете... упускаем возможность сказать друг другу самое важное... значимое... Фицко уже напрягся, а от следующей фразы чуть не подскочил: - Знаете, Дима, вы ведь мне как сын... В следующую минуту он онемел и потрясённо слушал, постепенно вцепляясь в телефон так, что костяшки побелели. Иваныч успел и навешать любимому аспиранту комплиментов, и поделиться своим видением его дальнейшей карьеры, и дал несколько советов, и пожелал счастья в личной жизни, и подытожил совсем уж умирающим «как-то так» - и резко отрубился. Фицко подхватился как ошпаренный – табурет отлетел в сторону и загрохотал по ламинату. В дверной проём сунулась встрёпанная белобрысая голова, принадлежащая Диминой невесте Катерине Тереховой, и раздалось недовольное: - Дим, ты чё? Понимаю, Нельсон великий флотоводец – но зачем табуретки ломать? Я тут голосовые прослушать пытаюсь! - Наушники взять не судьба? – огрызнулся Дмитрий. - Я знаю, где они?! - Села небось на них и в диван запихала! На, держи мои. – Он кинул в Катю наушниками, там ловко их поймала и шмыгнула вон из кухни, так что пришлось кричать вдогонку: - Кать, у тебя всё в порядке? Просто у меня тут такое!.. - У меня тоже «такое»! – отмахнулась Катя. – Точней, у Иваныча! - Чего?! Он мне только что звонил! - И что?! - Да с ним что-то случилось! Речи какие-то прощальные, голос загробный... Тут голос дрогнул у самого Димы. Реакция Катюхи была с виду неадекватной и внезапной – она расхохоталась нервным смехом. А уняв его, вытаращилась и прокричала в ладони, сложенные рупором: - Дим, он бухоооой!.. - Кто, Крозенко? – переспросил Фицко, сощурившись: мол, тоже мне сенсация. - Какой Крозенко – Францев! – гаркнула Катька. – Точней, они оба! - Как?!.. – только и смог выговорить Дмитрий. - Так! Родионыч набухал Иваныча! Фицко сжал кулаки, выпрямился во весь немалый рост и с оскалом издал глухой рык, словно разозлённая борзая. Глаза у него ещё больше сощурились, как при виде врага в прицеле. - Всё, я еду на «Фрегат»! – воинственно рявкнул Дмитрий и побежал одеваться. - Стоять, бля! А я?! Возражений не последовало: вопрос был риторический – и вот уже через пару минут оба сидели в машине. Там Катя взялась, было, рассказывать детали, но плюнула и просто включила голосовые сообщения от Саамай, потому что узнала об инциденте именно от якутки.

***

Когда Катя увидела на экране значок о сообщении от Саамай, ничего не предвещало беды. Но, открыв его, Терехова с изумлением обнаружила вместо текста голосовое сообщение. Зная о том, что в виду своей сдержанности Ойунская не была любительницей подобного стиля общения, голосовое от неё уже означало нечто странное. А когда эти голосовые вдруг посыпались одно за другим, Катя буквально чувствовала, как глаза увеличиваются от удивления. Открывать сообщения было страшно, и, когда Терехова всё же нажала кнопку проигрывателя, оказалось, что неспроста. На фоне какого-то фонового шума - вероятно, Саамай или была не дома, или забыла про наушники, - слышались гневные речи якутки вперемешку с ругательствами, и на ее родном языке, и на «великом и могучем». - …ну погоди рубить сплеча, может быть, всё не так плохо, - помимо шума, на фоне слышался взволнованный голос Игорени. - Ага, конечно, «не всё плохо»! Надо было двадцать! Всего двадцать, Игорь! А он ему вбухал пятьдесят! - ..Кажется, он сказал, три раза по пятьдесят… - Да ну бля, Хорошаев!.. Затем раздалось ближе к динамику: - Терехова, если ты там рядом со своим «батей», передай ему всё, что я о нем думаю!.. Дальше последовали еще два коротких сообщения с непереводимой игрой таких слов, о существовании которых Катя даже не подозревала. Более того, она уже не припоминала, когда слышала Саамай настолько эмоционально громко, и слышала ли вообще. Поняв, что атака голосовыми прервалась, Катя нажала подрагивающим пальцем на кнопку записи у себя. - Ребят, если что, я не во «Фрегате». Сообщение прочитали довольно быстро, и спустя ещ пару минут пришло еще одно. - А, понятно. То-то я думаю, что это ты молчишь, когда там рядом через забор два бухих марала, блять. Я уже хотела воззвать к тебе как к самому адекватному человеку в этом дурдоме, а то, судя по голосу Родионыча, они там так с Иванычем «наоленились», что оба в неадеквате. Катя не успела осознать, что она сейчас услышала, как из кухни раздался оглушительный грохот, заставивший ее подскочить и подорваться с дивана. ...По дороге Дима почти успокоился и даже несколько раз усмехнулся или фыркнул, но, резко дав по тормозам у ворот францевского дома, холодно велел: - Ты, Матроскин, посиди. Я быстро. Затем просто гепардом выскочил из машины, так что Катя, спешно опуская стекло, прокричала вслед: - Смотри там без насилия! В ответ донеслось что-то неразборчивое, и Катерина, помявшись несколько секунд, начала-таки нерешительно выбираться из машины. Правда, с калиткой пришлось повозиться, и самое зрелищное Катюха пропустила. Так же, как и Крозенко, отворив дверь, пропустил удар в челюсть от Фицко. - Охуел?! – взревел Родионыч и двинул Диме в скулу. Тот отлетел назад в сени и врезался в шкаф. Сверху полетело и с диким грохотом обрушилось жестяное ведро, тазик, ещё какая-то утварь, звеня, раскатилась по полу. Взбешённый Родионыч – подогретый настойкой и не умиротворённый пельменями – пошёл далее в атаку. Он хотел влепить Фицко в ухо, но тот пригнулся, Крозенко пролетел мимо, и его кулак со всей дури впечатался в косяк. - Бляяяяя! Родионыч заорал от боли и всё ж на ходу развернулся вмиг, успел поставить Диме блок и попытался садануть снизу ногой. Фицко, сопя, уклонился, но равновесие потерял – и Родионыч изо всех сил толкнул его от себя в прихожую: места было маловато – а Крозенко рассвирепел и решил отметелить «борзого щенка» как следует. Но тот был не только борз, ещё и умел – и показывал, что в старом споре, что круче, джиу-джитсу или классический бокс, который они с Родионычем пытались решить за сараем – имеет все шансы на победу. Потому что настойка не придавала устойчивости – и Крозенко опять промазал, а Фицко схватил его за предплечье и швырнул к стене, а там уж Димин противник содрал со стены ключницу, но всё равно повалился и снёс полку с обувью. Ключи и тапки разлетелись по всему полу и ещё увеличили процент хаоса на поле брани. Фырча и сопя, с каким-то утробным урчанием, как у котов во время схваток, Крозенко поднялся и исподлобья уставился налитыми кровью глазами на Фицко – который, сощурив глаза в чёрные щёлки, скользил по полукругу напротив него. - Охуел?.. – хрипло повторил свой вопрос Крозенко. - Охуели тут только вы, - процедил Фицко и вынужден был сделать пару-тройку вдохов – диалог получился уж очень энергоёмким. Но главное, ни черта не информативным. А притом противники и перевозбудились, и запыхались – так что построить сложное вразумительное предложение было трудно. Они пока просто зыркали друг на друга с яростью и прикидывали, нападать ли снова, а если да – то когда. Вообще, Крозенко и Фицко дрались и раньше, но делали это, как выражалась Евгения Ивановна, «бутафорски». Чаще всего – раздухарившись во время застолья и вдруг возжелав показать другому свою крутость. Они то спорили о стилях боя, то фехтовали на черенках от граблей – да какую только чушь ни творили! Тогда, как правило, именно госпожа Францева призывала их к порядку и обратно за стол – и заставляла пить минералку на брудершафт. - Это сколько раз мы уже братаны, Фёдор Родионыч? – однажды задумчиво спросил Дима Фицко. – Восемь? - Да не, семь всего... - Да ну, мне кажется, восемь. - Я точно помню, семь! Ты ещё спорить будешь? А ну, пошли выйдем! – шутливо проворчал Родионыч, и они весело рассмеялись. А сейчас было не до веселья. Оба были настроены, как выражался Крозенко, «пиздиться до кровавых соплей» - и это притом, что причина ярости другого пока что каждому была неясна. Но она не замедлила появиться на пороге самолично, замаячив в проёме массивной тенью и с недоумением протянув: - Не понял, что за шум, а... а, ой. Драка – есть. Дмитрий и Фёдор потрясённо обернулись к осоловелому Иванычу. Выглядел тот потрясающе: в домашних тапочках, семейниках и расстёгнутом, зато с наградами, кителе на влажную майку. На плече – по причине и с целью совершенно неясной – Иван Иваныч держал, как банное полотенце, свой любимый махровый «юнион джек». Мокрые от пота волосы торчали беспорядочными перьями. - Господа! Ну что такое! – возмутился Францев. – Вы же офицеры! Джентльмены! Стоило мне прилечь на пять минут – а вы уже творите беспредел!..

***

Фицко и Крозенко как-то резко опомнились и оба сникли, виновато глядя на Иваныча. Тут распахнулась дверь, и с другой стороны показалась Терехова. Она окинула взглядом всю живописную картину, её участников и только и проронила сквозь зубы: - Ну, пиздец... - Так что вы не поделили?! – кашлянув, повысил голос Францев. Он не подозревал, что не поделили, собственно, его самого. Точнее, что возникло самое что ни на есть форменное недоразумение, где поди разберись – то ли никто не виноват, то ли виноваты все. Разумеется, кроме Кати, которая являлась всего лишь порядком офигевшим свидетелем всей этой дичи. Через несколько минут беспорядочной беседы с отрывистыми репликами выяснилось, что всё-таки тут все хороши. Иваныч умудрился застудиться под кондиционером и свалился посреди лета. Родионыч взялся его лечить народными средствами и даже не задумался, что у другого народа они могут быть гораздо более убойными. Опять же Иваныч – потерял инструкцию, потому что, не собираясь пить сувенирное зелье, не придал ей значения. Он же вздумал звонить Фицко и напугал его до чёртиков. Саамай была в таком аффекте, что из потока её гневных голосовых сообщений Катя толком не поняла, чего ради Крозенко дал Францеву злополучную настойку. Катя не переспросила. Дима подумал самое худшее и начал винить Родионыча, что тот «совратил» его обожаемого научника и нанёс вред его здоровью, тогда как цель была противоположная – и кинулся в драку, даже не выяснив обстоятельства. В конце концов, они с Фицко сцепились, не особо задумавшись, чью хату сейчас разносят. В конце концов, сделал Иван Иваныч и кое-что ещё в этот вечер, что имело непредсказуемые последствия. Катя с Димой засобирались домой – точнее, Терехова начала выпихивать Фицко, который был успокоен определённостью, но всё равно тревожился за Иваныча, да ещё оставленного с одиозным Родионычем. К этому времени они общими силами, натыкаясь друг на друга и невольно шипя, ликвидировали бардак. И тут раздалась новая песня этого вечера – точнее, конечно же, старая и ставшая платиновой классикой – Girl в исполнении Битлов. Из Греции звонила Евгения Ивановна. Францев, расслабленный экстремальным лекарством, да и просто по привычке, поставил на громкую связь. Он не любил проводить время праздно и зря, зависая с трубкой у здорового левого уха – из-за чего его позу в течение сеансов связи Крозенко обзывал «буквой зю», ведь держал-то мобилу Иваныч всё равно правой рукой – обычно он что-то там делал, то ли готовил, то ли подвязывал помидоры, то ли копался в курсантских бумажках. И теперь тоже выдал невинное «алё». - Ваня, с тобой всё нормально? – послышался строгий и настороженный голос Ивановны. - All well, - расплылся в улыбке Иваныч, будто жена могла его видеть – а лучше б, конечно, не видела. - А что за шорохи на заднем плане? - А это, ну... Дима и Катя у нас гостили, - оправдывался Францев. – Вот домой собираются. - На ночь глядя? Может, пусть бы остались? - Ну, у них, это... свои срочные дела с утра, - расплывчато сказал Иваныч. – Им надо в город. Фицко и Терехова переглянулись. Крозенко вздохнул. Францева переспросила: - С тобой точно всё в порядке? - Да! - Ты случайно не накатил? - С чего такие вопросы? - Из-за количества сердечек и картинок с котиками, - многозначительно заметила Евгения Ивановна. - А что с количеством, нельзя уж и в любви жене признаться? - Количества и качества. - Они... ну, как это говорится... «всратые»? - Более, чем, - безапелляционно отрезала супруга капитана. - А я старался, - упавшим голосом отозвался тот. - Да что на тебя вообще нашло? - Настроение было лирическое. - Надеюсь, в следующий раз оно будет сопровождаться ещё и хорошим вкусом, который у тебя обычно есть, - обманчиво ласково промолвила Ивановна. - Тебе лучше опять слать тюленей? - Наверное. Иногда во время пар курсанты и курсантки гадали, почему их пожилой преподаватель так азартно залипает в телефон, да ещё лыбится во все тридцать два, пока они пишут какую-то контрольную. И вот внучка ректора, Оксана Боровская, как-то подсмотрела и разнесла среди девчонок слух, Иван Иваныч и Евгения Ивановна постоянно шлют друг другу милые фото и видео с тевяками и нерпами, сопровождая это надписями: «Это ты!» - «А это ты!». Вот после этого девочки и надумали подарить «няшке» Ивану Иванычу подзорную трубу. В общем, инцидент был исчерпан – на какое-то время. Оставалось гадать. Ну, а пока что парочку Фицко-Терехова провожали оба капитана у открытых ворот, махая рукой. - Ну, ты заходи, если что! – осмелился процитировать старый мультик Францев и, смеясь, прибавил: - Катерина Васильевна, вас это тоже касается, приходите в мой дом, мои двери открыты!.. - Вань, пошли уже спать, а? – проворчал Крозенко почти в стиле Ивановны и подхватил старшего товарища под руку. Машина аккуратно разворачивалась на тесноватой дачной улице. И только Саамай – не подозревая, что её вместо Леди Безмолвной после этого окрестят Леди Орущей - наговаривала отцу в чат сообщения примерно такого толка: - Пап, ну ты прикинь, что они учудили?! Придурки! Одно слово – белые люди!..