Лето на "Фрегате"

Как бы ни комфортно было капитанам и их избранницам всем вместе, но каждое лето наставал момент, когда они разлучались – чтобы потом встретиться и взахлёб делиться впечатлениями. Речь шла о раздельном отдыхе, и в том никто не видел никаких «тревожных звоночков». Так уж издавна повелось, что Иван Иваныч и Евгения Ивановна в принципе виделись реже, чем то положено супругам – как принято считать. И здесь всё играло роль: сама профессия Францева, да и характеры. Во-первых, они оба были самодостаточными: и представлялось это естественным – как же иначе было Ивану Иванычу служить полярным капитаном, а Евгении Ивановне быть учёной и писательницей – и притом не ссориться, находя в свободном плавании не обиды, а новое вдохновение? И такое случалось не раз: когда Иван Иваныч был в очередной экспедиции, выяснялось, посредством то письменной, то телеграфной или телефонной связи, когда оба добирались-таки до благ цивилизации, что в то же время Евгения Ивановна или исследует красоты Алтая, или гуляет по Минску, или фотографирует уникальную архитектуру церкви в Кижах, не забывая строчить красочные журнальные статьи или рассказы. «Я тебе обязательно пришлю!» - сообщала она. Оставалось лишь подивиться её неугомонности и энергии. Когда рухнул железный занавес, то мадам Францева принялась исследовать европейские страны. Иваныч несколько раз присоединялся к ней, и тут обнаружилось, что их вкусы довольно резко различаются: её тянуло в Испанию, Италию и Австрию, а ему хотелось в Англию, Финляндию или Швецию. В итоге они договорились, что зимой в преддверии новогодних праздников будут совершать поездки на милый открыточный север, вспоминая сказки Уайльда, Андерсена и Линдгрен, а вот летом – врозь: ей хотелось погреться на южном солнышке, а ему – посидеть дома на даче в окружении неброских, но таких родных и уютных пейзажей Ленинградской области. Сказано – сделано. И когда у Фёдора Родионыча завязался роман с Софьей Андреевной, он тоже перенял эту традицию естественным образом. «Авось, в путешествии хоть немножко соскучится», - мечтательно вздыхал он. Женщины привыкли отправляться налегке и уверяли, что нарочно сопровождать их не стоит трудов, и всё равно Иваныч из года в год добродушно ворчал, что «цыгане дружною толпой по Бессарабии кочуют» - потому что не обходилось без торжественных проводов до аэропорта с последующим кофепитием. Затем, проходя на паспортный контроль, Евгения Ивановна в льняном брючном костюме и Софья Андреевна в воздушном сарафане задорно оборачивались через плечо и махали на прощание. Завершительным аккордом являлось наблюдение за тем, как отсоединяется от самолёта рукав трапа, как после тщательной предполётной проверки воздушное судно выруливает от перрона на полосу, красуясь белизной или яркой пестротой ливреи – тогда Иваныч и Родионыч мысленно желали своим любимым счастливого пути – и понимали, что вот тут-то начинается самое интересное. Дело заключалось не столько в том, что без чуткого женского руководства отставные флотские офицеры плохо справлялись с бытом – в этом их никто не посмел бы упрекнуть. Вот только некоторые их затеи были... пожалуй, сомнительными. В этом году Иваныч и Родионыч вознамерились совершить «легкомысленный» и «никому не нужный» подвиг. Так могли бы выразиться дамы, если бы узнали, что задумали их джентльмены. Но те дождались их отбытия, притом каждый из них был нем как могила, собираясь за сокровищами. Точнее, за сокровищем в единственном числе. Они вознамерились одолеть легендарного сома, обитающего в недалёком озере. ***

И вот как-то раз во дворе францевского дома наблюдалось крайне щепетильное и торжественное действо. На свободном месте возле веранды лежала надутая лодка, а вокруг неё суетился Иван Иваныч. Рядом, опершись на балясину, стоял ногу за ногу Фёдор Родионыч и наблюдал эти танцы с бубном с крайне скептическим выражением лица, раздражённо вздёрнув правую бровь. Иваныч этого как будто не замечал и оставался таким же деловито-воодушевлённым. Ведь лодка была нарочно вытащена из гаража и надута для техосмотра. Францев на ней плавал давно – последний раз вроде бы даже не в прошлом, а в позапрошлом сезоне. И теперь он придирчиво осматривал уключины, нажимал на борта – не подтравливает ли где, осматривал заплаты. - Вот я нажарю потом котлеток из этого нежнейшего фарша, который замороженный будет лежать, - вздыхал Иваныч. - А Женик спросит: «откуда, вестимо?» - а я ей и расскажу в деталях... - Завали ты ту тварину сначала, а потом и хвастайся, - проворчал Родионыч, сплёвывая через щербинку между передних зубов. - А то реально ща как у Симмонса, гада, когда они в засаде на Туунбака сидели. - Да ты, Федя, хуже Ростова иногда бываешь, - огрызнулся Иваныч. – Всю малину испортишь! И всё настроение! - Я не хуже, я такой же – критически мыслящий, - парировал Родионыч. – А малину тебе испортит раздолбайство. А там уже и не до «настроения» будет. Иваныч обиженно засопел и отвернулся. Родионыч повысил голос: - Не, ну раз хочешь завоевать премию Дарвина, валяй! Но без меня. Я на такой утлой дрисне... простите, утлом челне! – с тобой не пойду. Вообще-то резиновая лодка, да ещё старая, была для такой рыбалки плохой затеей – сомище мог бы её или перевернуть, или прокусить, или пробить острым шипом на плавнике в разгар борьбы. И Францев это изначально понимал. Но делал упрямый вид из своих соображений – о которых предпочитал молчать, потому что тоже не мог не улавливать, какие они глупые и какой там букет комплексов. И вся эта история с «техосмотром» проделывалась как какой-то безнадёжный и бесполезный ритуал. Так что пока Иваныч блефовал: - Ну и что, как мы твой «Ужос» туда потащим? Или мою «Тень»? На себе, что ли? Помню-помню, рассказывал ты про Полоцкое княжество, про этот ваш «путь из варяг в греки» и «волоки», где они корабли прям по земле пёрли... - Ващет, по бревенчатым настилам перекатывали, - поправил Крозенко. При этом не без удовольствия крякнул: ему льстило, что Иваныч кое-что запомнил из истории Беларуси – популяризатором которой Крозенко невольно себя зарекомендовал. Раньше, как многие советские люди, он не сильно задумывался над своей, как модно выражалась Соня, «айдентити». Но в перестройку и особенно после развала Союза, тесно общаясь с родными и друзьями из бывшей БССР, осознал её сполна. Притом националистом вовсе не стал, но если представлялся случай, потихоньку просвещал окружающих, что почём, и происхождением своим гордился – вон, даже инертного Иваныча сумел мало-помалу обработать. Но сейчас Родионыча было не пронять любыми лестными жестами и словами. И он решительно заявил: - Ваня, не прикидывайся дурачком! Большим, чем есть, уж по крайней мере. У Фомы Блинкова у единственного тут лодочный прицеп... Фома недаром был сыном егеря. Все довольствовались рекой «общего пользования», а он вечно ездил туда-сюда и выслеживал добычу в прудах, озерцах, рукавах и «стариках» – и трофеи были неизменно богатыми. Ему же принадлежали все сокровища в виде россыпей лисичек или белых грибов, быстроногие косули и жирные утки – ни дать ни взять бог охоты и леса. Иваныч украдкой тяжело вздохнул. А Родионыч хмыкнул и сказал чуть поласковей: - Вань, да что ты жмёшься. Рядом с Фомой и я лох педальный. Но он же не какой-то там Ростов-старший, он мировой чел, погонами не меряется. И он просто поможет, никогда не выёживается. Кинь ты свои комплексы. Что смотришь, отрицаешь? Я ж тебя знаю как облупленного. Иван Иваныч опять тяжело вздохнул. Да, он завидовал Фоме. Да, он хотел быть таким же лихим и знал, что никогда не будет – он как был «городским» и «рассеянным профессором», так и останется. А хотелось бы в одиночку – ну ладно, вдвоём с Федей, но подальше от посторонних глаз – совершить нечто этакое, чтобы все сказали: «Вау!». И ему не хотелось бы, чтоб ему помогали, как какому-то чайнику. - А Фома, он же и подстрахует, если у нас чё-то сикось-накось пойдёт, - увлечённо продолжал Родионыч, нахваливая старинного дружбана. - Тоже мне, спасатель Малибу, - проворчал Иваныч. - Я тебя, Ванечка, сейчас стукну, если детский сад свой не отставишь, - задушевно сообщил Фёдор Родионыч. Помедлив, Францев ответил как можно более спокойным и ровным тоном: - Ладно, Федь, ты прав. Осталось определиться, чью лодку возьмём. Надувная была бесславно спущена и засунута обратно на опрятную, но пыльноватую полку гаража. ***

Оба они считали, что важнее процесс, а не результат, и вроде как не особо гнались за рекордами – но рыбаками всё-таки слыли признанными. Фёдор Родионыч порой кокетничал скромностью – зато при случае, каким бы он ни оказывался редким, с демонстративной небрежностью вываливал на жирную росистую траву целую россыпь отборных окуней, густер, язей, лещей и щучек. В инстаграм, в отличие от Ивана Иваныча, не выкладывал ровным счётом ничего – но тем завоёвывал ещё больший авторитет. И теперь он был настроен не посрамить своей репутации. Они с Иванычем нет-нет, да замахивались на сомов, но им не особенно везло. Похвалиться было особо нечем – попадались им совсем не трофейные экземпляры. Да ещё и Софья Андреевна вечно портила Иванычу настроение: в те немногие разы, когда он гордо являлся домой с сомиком, она поджимала губы и цедила: - Опять вы, дядь Вань, эту склизкую гадость домой притащили. Нормальной рыбы не было? - Эвона, скажешь ещё! – обижался тот. - «Нормальной»! Да сом – это же мечта любого рыбака, и ёжику понятно! - Не уверена, что любого, - скептически возражала племянница. - Это ты, Соня, не разбираешься в колбасных обрезках. И совсем не похожа на рыбачку из той одесской песни, - поддевал Иваныч. - Подумаешь, я и не стремлюсь. - И помочь мне в готовке тоже, конечно же. - Размечтались, - насмешливо поводила плечиком Соня. Его укоризненный взгляд она игнорировала внаглую, зная, что в лице тёти Жени найдёт неизменную поддержку. Та была не такой брезгливой, и в первый раз не отшвырнула нож как ошпаренная, и не побежала с едва сдерживаемым визгом в ванную отмывать руки – но ей тоже не особенно нравилась характерная сомья слизь, густо-толстая, вязкая и липучая, не похожая на ту, что у других рыб. - И есть я его тоже не буду, - мстительно прибавляла барышня Расколова. - А хоть бы попробовала раз! Это уже был удар под дых: Иваныч гордился своей «особой» ухой, которую он поспешил тщеславно назвать «фирменной», а Сонечка была непреклонна: - Он всякой трупной гнилой дрянью питается – не буду, и всё тут! Ну, что ж ты станешь делать?.. Однако они друг друга стоили, недаром были родственники: Иваныч отличался исключительным упрямством. И думал: хорошо, мол, я не сомятник – а попытка не пытка! Зато какая будет славная победа! А в плане репутации у них с Родионычем была определённая фора. Очень живуча была легенда о древнем соме в недалёком глубоком озере, неоднократны были попытки его выловить, так что всем там было как мёдом намазано, вот только ни у кого ничего не получалось. Даже лихой Фома Блинков трижды пробовал, трижды ушёл несолоно хлебавши и больше не замахивался на местное чудо-юдо и предпочитал уверенность и стабильность в виде наваристой ухи из более мелкой речной рыбёхи. Точно так же, как и грибной Клондайк в дальней роще, эта тема манила, но и страшила дачников. И точно так же витали сплетни в духе Рен-ТВ, что эта тварь могла являться результатом генетических экспериментов в заброшенной военной лаборатории в лесах неподалёку. Устоялось мнение, что рыбину крайне желательно уничтожить, потому что за ней ходила слава убийцы. Особенно усердствовал в распространении таких баек Ростов-старший, описывая страшные до сих пор засекреченные случаи, свидетелем которых он якобы являлся и давал подписку о неразглашении – он очень красочно преподносил детали об отъеденных щеках и перекушенных костях. Впрочем, и это было понятно: когда-то он похвалялся, что завалит озёрное чудище, отправлялся на рыбалку в одиночку, но приходил домой с весьма кислым выражением лица и пришедшими в негодность спиннингами. Но он изрядно поднаторел в том, чтобы выдавать «опыт, сына ошибок трудных», за безусловную ценность, и попробовал бы его кто-то упрекнуть в отсутствии результата – это Николаич потом сверкал уничижительным взглядом, мол, а посмотрим, как вы на моём месте бы справились! ***

Родионычу давно мечталось, чтобы Иваныч выработал к такому «взятию на понт» иммунитет наподобие того, что был ему самому присущ. Но вместо того сам повёлся на заманчивую авантюру. Хотя язвил, как обычно: - А ты в курсе, что котлетки несъедобными могут быть? – поддел он, не выдержав долгого молчания. - Эти сказки про радиоактивное облучение и всю эту ересь про злых советских учёных и их опыты? Да ну тебя, Федь, - отозвался Иваныч. – Я думаю, наоборот, рыба выросла в дивных экологических условиях, это и отразилось на её, так сказать, фактуре. Незадолго до этого они уже обследовали место обитания фантастической твари, при дневном свете засекли яму – достоверно не было известно, что именно здесь обитает легендарный сом, но красноречию Иваныча сложно было противостоять даже Родионычу. - Да ты что угодно сожрёшь. - Ну, мне и мох, как оладушку, пожарь, сожру, - меланхолично и самокритично отозвался Иваныч. - А, да, понимаю. Трудное детство... - И деревянные игрушки, прибитые к потолку, - ворчливо отозвался Францев, предвосхищая навязшие в зубах шутки Крозенко. - А лягушек ты так и не сожрал. И воробья жарить отказался. Они прочитали, что сом манок на запах, а от палёных воробьёв в восторге. - Ну, это садизм. - А червяки нет? - Это другое! - Так я и думал, у тебя семь пятниц на неделе. - Не стал бы я о твоих пятницах отзываться. - Ну, засчитай себе балл, что подъебал! – хмыкнул Федя. Любовь к выпивке ему было скрывать бесполезно, но он гордился, что железно следует словам песни: «Каждую пятницу я в говно, но каждый понедельник я огурцом» - Крозенко считался образцовым преподавателем, его суровая и импозантная фотка красовалась на доске почёта. Вот с пристрастиями и причудами примерного, как комсомолец, Ивана Иваныча было разобраться сложнее. ...Он вдруг вспомнил, как ему понравились лягушачьи ножки в ресторане на Монмартре, и он в очередной раз отметил, что французы, конечно, люди со странностями, которые, однако, могут быть и вполне оправданными, и что вряд ли кто с ними сравнится в изысканности кухни на европейском континенте. И настолько размечтался, вспоминая тот свой отпуск, что решил самодеятельно повторить кулинарный подвиг галлов. Для этого необходимо было наловить лягушек на участке, где они вольготно тусовались возле кранов и под ковриками у теплиц... - Ты только не выкладывай это в тикток, наш дядя Ваня ещё на службе! – давилась смехом Евгения Ивановна. - Хорошо, это для личного пользования! – вторила Софья, а сама расплывалась во вреднейшей ухмылке а-ля Дейенерис Таргариен и подыскивала ракурсы, пока Иваныч с присущей ему неповторимой тяжеловесной грацией скакал по газону, ловил несчастных лягух, пихал их в трёхлитровую банку и сопровождал это комментариями в духе Николая Дроздова, мол, смотрите, какая у нас красивая самочка с интересным коричневым окрасом и узором, который встречается в наших местах потому-то и потому-то... Стоит ли говорить, что сначала Иваныч так увлёкся, что даже забыл, для чего он взялся за эту ловлю. А когда вспомнил, то ему стало невыносимо жалко есть несчастных земноводных – он ещё и раскаивался, что набил их в банку, где они толпились, лезли друг на друга и упирались в стекло влажными лапками. Но поначалу он пытался сохранить твёрдость духа и самообладание, чтобы не прослыть – в который раз – каким-то бело-пушистым нюней. Который, вишь ты, и медведей красным знаменем гонял во время оно, и во время совсем недавнее грозным коррупционерам бесстрашно дорогу переходил – когда случилась эта отвратительно неприятная история, из-за которой из академии Кузнецова с поста ректора ему и пришлось бежать в Макаровку простым преподом... И который, между тем, какую-то там лягуху-квакуху ради вкуснейшего блюда прирезать не может! Скрепя сердце, Иван Иваныч отправился к Крозенко. Тот чуть не присвистнул, увидев на пороге соседа с банкой лягушек и приготовился слушать занимательные объяснения. Они были кратки и ясны. Тем не менее, Фёдор Родионыч не удержался от риторических вопросов: - Н-да. То есть, ты хочешь, чтоб хернёй маялся ты, а всю поляну тебе готовил я? И как тебе такая идея в принципе-то в голову пришла? Францев лишь пожал плечами, ведь восторженные рассказы о парижских изысках Федя помнил. - Говно затея, - отрубил Крозенко, - не факт ещё, что у тебя получится: одно дело, всё готовенькое у мастеров своего дела вкушать, а другое – в наших широтах пробовать через пень-колоду повторять. И настроение себе испортишь, и плеваться потом будешь. Кинь дурное. Я б ещё понял, если б ты наживку на сома готовил. ***

Вот тогда-то и прозвучала впервые сакраментальная тема. Иван Иваныч даже тайком наивно злорадствовал в духе: «Заметьте, не я это предложил!». На самом деле, он лукавил: Родионыч всё-таки просто сию тему озвучил, а педалировать взялся уже Иваныч. Но удивительным образом ему всё-таки удалось подбить товарища на честолюбивое и рискованное рыбацкое предприятие. А было это за два дня до отъезда Евгении Ивановны и Софьи Андреевны. Ко «дню Икс» Родионыч великодушно согласился подготовить наживку. При этом он резонно заметил: - Надо учесть размеры предполагаемой добычи. Так что лягуха для него – это что крыса для медведя, семечки... - Дались тебе эти сравнения. - Ну, пардоньте, не идёт из головы. Да и воробей, пожалуй, тоже не годится, - почесал в затылке Родионыч. - В общем, ему бы что покрупнее, так вернее будет. Сошлись на том, что лучше предварительно выловить в том же озере парочку карасей или пескарей – те как раз будут маняще трепыхаться на крючке и рваться под коряги у ямы. Так что лягушки были благополучно выпущены из банки и кинулись по Фединому огороду врассыпную под облегчённый вздох Иваныча. Крозенко задумчиво хмыкнул: как же так получалось, что его товарищ рыбачил без проблем, а лягух жалел? Но приходилось признать: не всякому человеку – если он не студент биологической специальности и не французский кулинар – будет приятно закалывать и резать квакушек и сдирать с лапок кожу, а потом возиться с этим странным, скользковато-волокнистым, инородно выглядящим продуктом. Как-никак, а всё непривычное – стресс. И сегодня у них тоже должно было оказаться стресса предостаточно – хотя он был сопряжён с приятным азартом. А пока они занимались добычей наживки, Иван Иваныч предавался тому, что он называл guilty pleasure – мечтаниям о триумфе и о героических моментах. Он был в курсе, что сома не поймаешь резкой подсечкой, как какую-то там уклейку, его надо вываживать, то бишь, измотать борьбой – и морально готовился к нелёгкой миссии. Почему-то так и виделось, что заниматься этим будет именно он. При всей неустойчивости здоровья и бытовой неловкости он всё-таки отличался приличной физической подготовкой и по жизни был вынослив.... ...«Ну да, когда-то, в лучшие годы», - твердил коварный внутренний голос, который Францев, бодрясь и храбрясь, изо всех сил старался заглушить. И ему невольно вспоминалась известнейшая повесть Хемингуэя – вот только вместо «Старик и море» её можно было озаглавить «Старик и озеро». «Ну ничего, мы ещё повоюем!» - думал Иван Иваныч, мысленно перебирая в голове все моменты подготовки к непростому мероприятию. ***

А ведь с методом ловли и со снастями определились тоже не сразу. Проще всего казалось ловить на донку – и в воду лезть необязательно, и несколько удочек поставить можно, а тащить рыбину удобнее, опираясь на твёрдую землю. Но Францев отмёл этот способ как сомнительный, да и, кроме того, неинтересный и неспортивный. «Вот уже петушара», - привычно подумал Родионыч, но только и спросил с ухмылкой: - «В нас пропал дух авантюризма, мы перестали лазить в окна к любимым женщинам»? - Как будто это что-то плохое! Да и мы что, второй раз на рыбалке? С берега – это каждый дурак может, а с лодки – удел опытных рыбаков... - И тут понты. - Никакие не понты, а логичный расчёт, - снисходительно приподнял бровь Иваныч. - Всё-то ты осторожничаешь, Федечка, и очевидные выгоды из виду упускаешь. А ты подумай: сколько эту зверюгу с берега придётся тащить? Тут не только я, и ты выдохнешься. И лески у нас, конечно, высший класс, а что могут оборваться – никто не исключал. А как прямиком над ямой встанешь, нагрузка на снасть в итоге меньше. Да и вообще, когда сом под нами, мы его поведение контролировать можем. «Такого проконтролируешь», - мысленно проворчал Родионыч, хотя и отметил, что чисто теоретически Иваныч прав. А тот продолжал: - ...а с берега разве поймёшь, что он там вытворяет? Да, боже, самое простое – ты уж сколько ни гордись своим глазомером, а где гарантия, что мы в нужное место наживку закинем? А если прямо над ямой, то, считай, что прямо ему в рот. Ну? - Баранки гну, - буркнул Крозенко, - в итоге ты что предлагаешь? Не удивлюсь, если квок! Это же как есть «спортивно», всем похвастаться можно будет. - Вообще-то, его впервые ты когда-то и предложил! - поддел Иваныч. Тут было не поспорить. Когда они только-только решили избрать себе новую цель в виде сомов, облазили весь интернет подготовки ради. И тогда-то Крозенко и предложил с ходу попробовать способ, который считался самым виртуозным, но и самым старым. Он вообще был довольно консервативен и со скепсисом относился к прогрессивным рыбацким приспособлениям, не знакомым ещё с отроческих лет, и пренебрежительно величал их «приблудами». Тогда как Францев живо интересовался всеми новинками. Но чаще всего чисто в теории, ведь и собственная совесть, и Евгения Ивановна не позволяли ему спускать деньги на очередную завлекательную штуку, сулившую «золотой» улов. А тут Родионыч впал в чистый архаизм из непонятного азарта и утверждал, что ловить вернее так, как делали ещё деды и прадеды, передавая по наследству умение обращаться с туземного вида приспособлением, которое заядлыми любителями уподоблялось музыкальному инструменту. Оказалось, что штука под загадочным названием квок – это небольшая изогнутая или прямая палочка с пятачком на конце, позволяющая воспроизводить в воде звук, в точности повторяющий тот, что издаёт сом при засасывании пищи в рот. До сих пор Иваныч и Родионыч сомами не интересовались, а тут выяснилось, что это чудо-юдо в силу устройства своего рта всасывает пищу с потоком воды, бесстыдно чавкая и хлюпая, а рыболов во время ловли с помощью квока имитирует нахождение в воде аппетитно жрущей рыбины. Местный сом реагирует на звук, поднимается в толщу воды и пытается прогнать наглеца из своих владений, при этом будучи не прочь поживиться его добычей – а тут и попадается на удочку. Но, что Иваныч, что Родионыч, как сообща, так и по отдельности – как ни приманивали сомов «песней сирен», особого успеха добиться не смогли. Тем более что утомительно ведь отсчитывать каждые пятнадцать секунд и снова повторять всё те же дурацкие движения, надеясь на то, что неумелое плескание сойдёт за «игру по Станиславскому». А ещё они сомневались, что в таинственном озерке у сома-убийцы найдутся конкуренты. Поэтому делали ставку на первоклассную снасть и манкую наживку – так и порешили в этот раз, сойдясь на золотой середине. ***

И вот настал день «икс». Точнее, вечер: как известно, сомы летом в жару лучше ловятся на закате и ночью. По махровой зелёной скатерти луга в призрачном розовом свете, напоминающем по тону яблочно-ягодный компот, пробиралась неубиваемая «Нива» Фомы Блинкова с лодкой на прицепе. К легендарному озерку не было нормального подъезда, только от пристани вилась дорожка, которая дальше тоже терялась в разнотравье. Нужно было погрузить судёнышко на прицеп и отправляться в недалёкий, но вполне себе дикий, а следовательно, романтический путь. Три одетых с ног до головы в камуфляж мужика распевали переделанную песню, исполненную пионерского духа: Этой лодкой заправляет молодёжь! Молодёжь, молодёжь! Нашу лодку не прокусишь, не пробьёшь! Не пробьёшь, не пробьёшь! Всё это сопровождалось конским ржанием, потому что к молодёжи при всём желании нельзя было причислить никого из собравшихся – ни Блинкова, ни Крозенко, ни, уж тем более, Францева. Вот насчёт лодки всё было верно. Для чрезвычайной миссии всё-таки выбрали францевскую «Тень». Она была поновее, покрупнее и понадёжнее. Хотя Федин «Ужос» мог бы ей составить конкуренцию, но решили перестраховаться. На самом деле, их лодки были одни из лучших в посёлке. Даром что Федина внешне со временем смотрелась ну уж очень неказисто, потому что он вообще не заморачивался экстерьером. Да у неё и имени даже не было, пока какой-то умник и хулиган не написал баллончиком на обшарпанном боку пресловутое слово «Ужос». Так-то она была почти безымянной, только значилась как некая Т-18-13. Вот у Францева всё было продумано. Он назвал лодку «Тень» как знак того, что он незаметно подкрадывается к рыбе, а она там и в ус не дует, а он знай, таскает себе карпов да щук – а почему бы и не сома? Покрашена лодка была в цвет грозовой тучи, название выведено белой краской каллиграфически, как в прописях, с завитушечкой, да с белой каймой по борту. Да Соня ещё что-то затеяла и изобразила, как от букв названия к корме тянутся разводы а-ля космическая туманность – ещё и блёстками какими-то жирными напшикала, не лодка, а сплошной гламур. Надо сказать, эта магия работала: «как вы яхту назовёте, так она и поплывёт» - Иваныч славился умением очень деликатно и аккуратненько подкрадываться к рыбе там, где остальные её только распугать могли – как только получалось? Вот и сегодня предполагался «стелс-режим» перед схваткой с усатым чудищем – ну, дай-то Бог, Фома все ямы и коряги им там описал, как заправский лоцман. - Да, вот над которой вы тогда на резиновой лодке стояли, там и живёт, - подтвердил он. – Ну, теперь только удачи вам пожелать! Я эту тварину так и не уцепил, но даже видел, прям под днищем проплывала – да он умный, гад... Может, нарочно только куражится? Но мне чуть мою скорлупку один раз не перевернул, - предостерёг Блинков. – Так что смотрите тут, мужики, аккуратно. С этим он заглушил мотор. Принялись выгружать «Тень». - Эх, может, я б и с вами тут остался, - почесал в затылке Блинков, глядя, как покачивается на мелководье красивая тёмная лодка. - А почему бы и нет? – дипломатично осведомился Иваныч, пусть и немного напряжённо. - Да мне в город сейчас надо, жену забрать. Она у меня в больнице была. - Что-то серьёзное, Фома Евгеньич? – участливо переспросил Францев. - Да нет, профилактический осмотр! Нинка у меня очень сознательная, каждый год наблюдается да всё докладывает, если надо, меры предпринимает, она у меня молодец, - добродушно усмехнулся Блинков. На самом деле, у его жены было довольно затейливое имя – Нинель Владленовна – но для Фомы она была просто Нинкой. И они с Евгенией Ивановной водили дружбу, будучи близки по духу. - Короче, ни пуха ни пера! Иваныч и Родионыч переглянулись. - К чёрту! – решительно отозвался Крозенко. - Звоните, если чё, я всё-таки на подхвате, - напутствовал их Фома. – А, вот ещё! Возьмите. И он протянул странного вида свёрток. - Это что такое? – озадаченно уточнил Иваныч. - Голубь. Жареный, - на голубом глазу пояснил Блинков. – Думаю, нашему чуду-юду понравится, если объявиться изволит. Иван Иваныч взял у Фомы из рук подкопченную тушку в облипшем полиэтиленовом пакете. И вот доблестный охотник и рыболов отбыл под фырканье мотора, и товарищи остались одни посреди заливного луга, только «Тень» ждала их в тихой воде – на подступах к омуту, где, как известно, черти как раз и водятся. ***

Кузнечики стрекотали так, что их было слышно даже на середине озерка. Налетал иногда робкий ветерок и шевелил осоку и рогоз. Пару раз пролетали черноголовые речные чайки, проносились ласточки-береговушки. «Тень» еле ощутимо покачивалась над сомовьей ямой. - Как думаешь, клюнет? – не выдержав, прошептал Родионыч. - Ждём, - стоически отвечал Иваныч, поглаживая удилище в таком же нетерпении. Они снова замерли. Даже разговаривать было нежелательно. Розовость и сирень заката перешли в синь. Посвежело. Оба рыбака уже пару раз поправили свои пиксельные кители для большего уюта. Пресловутый Фомин голубь так и плескался в железистой воде. И тут леска резко дёрнулась. Некое существо явно проглотило лакомство. -Хватай! - Держи! Всё это было произнесено сипящим шёпотом, да только нужды в том уже не было – всё свершилось. Ваня Францев в юные годы был тем ещё тормозом и вечно вызывал нарекания, играя на уроках физкультуры в волейбол и пропуская подачи. И батя его тоже вечно гнобил, зато если что-то там во время домашнего ремонта нужно было подержать, то лучшего «держальщика», чем Ваня, сложно было найти. Как по-умному говорила Евгения, «твой конёк – это статическая нагрузка». И во флоте Францев, несмотря на свою чудаковатость, заслужил уважение тем, что в планке может простоять не минуту и не две, а семь и даже десять. Вот такими были подвиги в молодости, а сейчас Иван Иваныч также проявил себя во всей красе – схватился за удилище мёртвой хваткой и встал скалой, выпрямившись в лодке и слегка отклонившись. Пока они скучали в тишине, он даже начал вспоминать о своих научно-популярных книгах и заскучал по тому, что давненько ничего не писал – и прикинул, что нынешний вечер мог бы быть описан в духе Пришвина. Нет уж, куда там! Сейчас всё происходило в духе старины Хэма – вот только Иваныч не был по-хемингуэевски одинок: верный Фёдор Родионыч облапил его сзади и начал тянуть, чтоб рыбина не сорвалась. Вот и началось самое интересное – вываживание. Понятное дело, что сома не выдернешь, как какую-то там уклейку – нетушки, предвидится борьба, как с тем классическим марлином. «Тень» скользила по поверхности озерка не так уж стремительно, а всё равно споро – сколько там у того сома было лошадиных сил, оставалось только гадать, да ещё надеяться, что леска не оборвётся. Она была натянута струной, но пока держалась. Держался и Иван Иваныч, пусть и иногда пыхтя. - Давай, родной, не подкачай! – прохрипел Родионыч. - Так ты удилище возьми, умник! – отозвался Иваныч. Еле держа равновесие в лодке, Крозенко сделал шаг вперёд и чуть вбок и вцепился в удочку чуть повыше, чем Францев. «Тень» продолжала метаться по озерку. Было чувство, что сом затеял карусель и кружил их туда-сюда в надежде победить и ещё и по-рыбьи, беззвучно, посмеяться над двумя самонадеянными дедами. Но недаром стойкость полярников прославлена и в рассказах, и в песнях: прошло минут сорок, а то и больше, Иваныч и Родионыч не сдавались. Они даже начали бесить подводное чудище, и оно начало рыскать из стороны в сторону, рвя из рук с побелевшими костяшками удочку. «Только б ща не упустить!» - это Родионыч больше подумал, чем сказал, у него всё равно вышло б только шипенье, но Иваныч и так был настроен подобным образом – руки у него, наверное, стёрты были удочкой, а он всё-таки стоял и не выпускал её из рук. И тут «Тень» внезапно направилась к берегу. С ума он сошёл, что ли? – так синхронно подумали Иваныч и Родионыч. Точно – на всей возможной скорости они с диким шелестом въехали прямо в заросли рогоза, так и затряслись тёмно-коричневые початки и разлетелись листья. Из воды показалась гигантская склизкая спинища и плоская голова с усами, напоминающими ивовые прутья. Сом действительно был не в себе, раз кинулся сюда, как кит, выбрасывающийся на берег. С другой стороны, это была удача. - Вань, его долбануть надо! - Чем?! - Топор же! - У Фомы в машине остался! Было некогда выяснять, кто в том виноват. - Держи тварину! С этими словами Иван Иваныч выпрыгнул из лодки, видя, что сом уже окончательно застрял на мелководье. И он собирался кинуться к оставленным на берегу пожиткам, чтобы прихватить хотя бы нож – и тут рыбина распознала врага и атаковала его. - Ай!.. Сом рванулся и разодрал Иванычу штанину от колена до щиколотки, она свисла лоскутом, и из ссадин, оставленных зубами, заструилась кровь. - Ах ты штопаный! Тут произошло нечто, в достоверности чего Родионыч мог бы сомневаться, если б не был свидетелем. Иван Иваныч метнулся к лодке, схватил весло, размахнулся и обрушил его на башку сомовьего царя. Рыба дёрнулась, не соображая, что происходит, и получила и второй удар, и третий. Крозенко потом думал, что стоило бы считать. Но по ощущению, раз двадцать Францев приложил сома, стоя по колено в воде в разодранных штанах и шараша чудище без передыху. Леска ослабла, как и движения рыбины, она трепыхнулась пару раз и обмякла, замерев громоздкой тушей в шелестящих зарослях. Иваныч выдохнул и пробормотал: - Ну что... может, всё-таки за ножиком? Контрольные, там, штуки... а то кто его знает... Сумерки уже скрывали взгляд Крозенко, но он, соскочив с лодки в своих длиннющих бахилах и шлёпая к берегу, посмотрел на товарища и проронил: - Иваныч, ну ты пиздец. - Ну, а что? – извиняющимся тоном проронил Францев и принялся рассуждать: – Ещё и за правую цепанул. Нет бы... А она у меня какая-то несчастливая, то сломал, когда в люк упал, то споткнусь на ровном месте. Легче отчикать, чтоб проблем не было. Тут ещё сом этот... Ну, вывел меня из себя! - Не шутите с дядей Ваней! – крякнул Родионыч. - Потому что дядя Ваня шуток не понимает, - самокритично пожал плечами Иваныч. - Давай по-серьёзному, значит, надо это чудо отсюда забирать. А, подожди! С ногой у тебя что? - Ничего, нормально. У меня салфетки антисептические, сейчас протру. Францев полез в карман. Было известно, что у него всегда при себе целая аптека. Конечно же, для него самого – но если он во время пар замечал, что у кого-то из курсантов плохое самочувствие, то подходил, осведомлялся, предлагал посильную помощь. А девочки знали, что в определённое время у него найдётся обезболивающее. Правда, они этим никогда не злоупотребляли, но несколько случаев чудесного спасения всё-таки было, и за то Францева любили ещё больше. Но сейчас Крозенко был более, чем скептически, настроен: - Какое там протереть, Вань! Домой бы и повязку нормальную. Чтоб твоя Женечка потом мне хай ещё не устроила, мол, опять херню с тобой сотворили. - Не устроит. Всё сделаем. Для начала, звоним Фоме Евгеньичу. На том и порешили. ***

Давно уже стемнело, и вот послышался отдалённый рык мотора, и замерцали фары. Иваныч и Родионыч приветственно замахали руками, щурясь от света. - Ну что вы тут, уважаемые, как? – уточнил Фома, выпрыгивая из машины и хлопнув дверью. И тут же присвистнул: - Ну, ни хрена себе вы дали... Это тот самый, точно! В призрачном свете поблёскивала огромная голова рыбины, которую Францев и Крозенко оттащили поближе к суше. - Вот уже Николаич от зависти лопнет, - проворчал Фома. – Я бы тоже лопнул, если б вам завидовал, а так – ну, просто мой респект! - А как там Нинель Владленовна? – некстати уточнил Иван Иваныч. - Да всё с ней отлично, это вы вот, Иваныч, в непотребном виде! – кивнул на распоротую штанину Блинков. – Это сом, что ли? - Он самый, - проворчал Иваныч. – Ничего страшного, царапины. - Ой, не стал бы я говорить. Может, в травмпункт отвезти? – почесал в затылке Фома. - Своими силами справимся. Нам бы этого динозавра до цивилизации допереть. С нас, кстати, доля. Всё благодаря вашим лоцманским знаниям, Фома Евгеньич. - Да что там... Через минуту они втроём пыхтели, грузя сначала рыбу на лодку, хотя туша так и выпрыгивала из рук из-за толстого слоя слизи, а потом лодку на прицеп. - Солью присыпьте, она всё растворит, - советовал Фома. - Это сколько ж пачек тут извести придётся? – ворчал Крозенко. - Ничего, у меня запас, помогу! – ободрял Фома. И вот в ночи они доставили рыбёху на дачу Иваныча. Он откатил ворота и наблюдал, как заезжает «Нива». - Мы её в ванну скинем, - сообщил он. - Прям в дом тащить? – озаботился Фома. - Нет, вот в эту, под яблоней! – широко показал рукой Францев. – Я уж её потом отмою как-нибудь, - вздохнул он. Вероятно, Иванычи не смогли бы позволить себе бассейн на участке – но когда-то Иван Иваныч купил подержанную круглую ванну и установил под деревом и наполнял водой, чтобы там поплескаться вместе с супругой жарким днём. Евгения Ивановна сначала смущалась, а потом выходила в купальнике и обнималась со своим мужем в нагретой солнышком водичке, а порой даже бросала туда ромашки и васильки для пущей романтики. Только теперь она плавала в южном море вместе с Сонечкой – и ванна пустовала. Вот и пригодилась для гигантской рыбины, которую было не разделать иначе, чем топориком. Сома действительно обильно обсыпали солью, а потом втроём поднялись ни свет ни заря, чтобы разделать. Иваныч ещё и сфотографировался рядом с трофеем. - Ахаха, дедушка с веслом! – смеялся Крозенко. - Ну а что? - И девчонкам отправишь? - Пока не решил, а то у них слишком большой культурный шок настанет! - И то правда! Но Иванычу очень понравилось фото, где он залихватски позировал с сомом. - Вот котлет нажарю! - Дались тебе эти котлеты! Успокойся, ногу свою береги. - Да что ей сделается? - А кто жаловался? - Забудь. Иванычу по приезду таки наложили повязку, а он бодрился, будто ничего не случилось. В итоге сомятиной были забиты все холодильники на дачах Францева и Крозенко, ещё кое-что взял по упорным просьбам Фома, а также с утра красовались на столбах объявления: «Мясо сома в дар. Обращаться по телефону +7 **********» И теперь уже все в посёлке знали, какой рыбацкий подвиг совершили два товарища-моряка. К ним обращались деликатно и робко, но Иваныч и Родионыч заверяли, что лучше бы избавиться от чудища, иначе испортится. Целый день разбирали тушу Францев и Крозенко – и были рады, когда отрезали последний кусочек от хвоста. - Вот теперь тебя Николаич точно зауважает. - Да пошёл он в Якорную Щель! - А чё, согласен! И капитаны дружно рассмеялись.