- Так холодно...

Самый обычный вечер пятницы в Монштадтской таверне «Доля ангелов». Звон бокалов, смех пьяных гуляк, храп тех, кто уже отрубился, уже невнятные песни бардов, работающих за бокал вина и, конечно же, привычное: «- Эй, нам еще по одной!». Почему же так холодно… — последний глоток из бокала и капля вина, быстро скатившаяся с подбородка и упавшая на рубашку. Кэйа вздохнул и, глядя куда-то сквозь пространство, со стуком поставил опустевший бокал на стол. Уже давно он чувствовал вечный холод, который сковывал сердце и душу, заставлял ночами трястись под двумя одеялами… Этот холод окутывал снаружи и рос изнутри, словно грозился в один прекрасный день превратить капитана кавалерии в прозрачную ледышку. Уже сложно понять, когда это началось, в детстве, когда ему казалось, что он чужой для всех, когда он видел только отчуждение в глазах окружающих, или в день восемнадцатилетия, когда он остался один, даже без Дилюка, который когда-то первым близким для Кэйи человеком, но теперь полностью отказался от него. Хотя, к чему все это? Он давно надел фальшивую маску шута, чтобы за ней никто не видел настоящего Кэйи. Никто не должен узнать его прошлого. Ошибка не должна повториться. — Эй, Чарльз, запиши на меня сегодняшнюю бутылку «Полуденной смерти»! — Господин Кэйа, только не говорите, что снова забыли деньги, ваш счет уже не помещается в ящике моего стола, я не могу вечно обслуживать вас бесплатно. — Это шутка, — легкая хитрая улыбка появилась на розоватом от выпитого алкоголя лице, парень подошел к барной стойке, передав бармену достаточно тяжелый мешочек моры, — Здесь все долги, которые у меня были, я же говорил, что отдам. — Слава архонтам, еще немного, и мне пришлось бы доложить Мастеру Дилюку о ваших выходках. — Не стоит, иначе он меня самого на мору переплавит, — смешок, наигранный, за которым снова скрывается легкая тоска. Каждый вечер он старался приходить в таверну в надежде увидеть Дилюка, думая, что именно в этот день что-то изменится, и они снова будут самыми близкими друг другу людьми, но шли годы, они оба взрослели, но все оставалось как раньше, только взгляд Рагнвиндра с каждым разом становился более ледяным и безразличным. Алые глаза, похожие на тлеющие угли в камине на Винокурне, вопреки физическим свойствам, излучали лишь холод. Он точно никогда не простит его, сколько бы Кэйа не писал ему шутливых, но теплых писем, сколько бы не пытался наладить контакт, делая вид, что забыл все, что произошло пять лет назад.

***

— Ты лгал мне! Лгал все эти годы! И признаешься в этом только сейчас, когда я несколько часов назад лишился отца?! Он приютил тебя, когда тебя бросили как бездомного щенка, а ты отплатил нам этим?! На бледном лице, мокром от ливня и слез, впервые была ужасающая гримаса гнева и ненависти к названному брату. В руках был зажат двуручный меч, на котором играли язычки алого пламени. А над головой гремел гром и сверкала молния. Напротив него стоял Кэйа, на обычно улыбчивом лице застыло выражение вины и страха. — Прости, прости меня! Но я же не виноват, не я дал себе такую судьбу! Я только сегодня понял, что больше не могу молчать и врать тебе, я же сказал это ради тебя! — Ради меня?! Ты предатель! Не только нашей семьи, но и всего Монштадта! Ты врал, что мы тебе дороги, врал, что ты на нашей стороне, врал насчет всего, вся твоя жизнь — сплошная ложь! Даже эта повязка — твое вранье про деда-пирата!

Удар и бесконечно сильная боль. Повязка превратилась в пепел в мгновение ока, а из правого глаза хлынула кровь.

Яркая голубая вспышка.

Когда свет погас, в руке Кэйа Альберих сжимал крио-глаз бога.