jen potom všechny šrámy léčí

      Даст проснулся в мягкой постели, укрытый одеялом, и сразу понял, что что-то не так.              Его заливал холодный пот; он был обнажён, что было не так уж необычно, но из скудных воспоминаний он помнил только ухмылку Кросса и слова, сказанные им прошлой ночью – подождите-ка, сколько сейчас времени? Это была не его комната, потолок был слишком тёмным. У его кровати был балдахин, который делал чёрную штукатурку уныло-серой. Это должна была быть комната Кросса, они ведь переместились туда, это должна была быть...       – Ты проснулся... – раздался хриплый голос со стороны. Пыльный повернул череп, суставы напряглись в ожидании.       Он не ожидал увидеть Хоррора, который сидел у изголовья и возился со своим телефоном. Монстр был полностью одет. У Даста болела голова.       – Хоррор, – сказал он, словно пробуя это имя на вкус, в его тоне чувствовалось замешательство. Как будто он не был уверен в личности другого.       – ...голоден?       Пыль смотрел, как крупный скелет потянулся и взял с прикроватной тумбочки тарелку с печеньем, передавая её ему. Он инстинктивно схватил её, отчего одеяло упало на колени. Он чувствовал себя незащищённым, несмотря на то, что было видно не так уж и много.       Ужас внимательно осмотрел его своим тусклым зрачком, задумался на мгновение, прежде чем понимание осенило его.       – ...точно. Я положил твою толстовку... В стирку.       Даст не мог сделать ничего другого, кроме как моргнуть. Зачем напарник это сделал?       Пыльный не совсем понимал, что произошло после «речи» Папируса, но догадывался.       Его таз пульсировал от тупой боли. Должно быть, они трахнули его после того, как он отключился.       Он рассеянно подумал, что это было даже к лучшему. Теперь он не сможет снова разозлить Икса. В его несуществующем желудке бурлило беспокойство из-за отсутствия мечника. Вероятно, в какой-то момент ему наскучило тело Даста.       Но это всё равно не объясняло того, почему он чувствовал себя – и по факту был – таким чистым. Или почему Хорр снял с него обрывки толстовки. Он ведь никогда не проявлял интереса, чтобы помочь ему, после того раза, когда у них ничего не вышло. Может, он наслаждался паникой, когда Даст полностью обнажился? Это было не то, за что он мог бы осудить другого, но если это было так, то он мог с этим смириться.       Возможно.       Хоррор поднялся на ноги, и ДУША Даста пропустила несколько ударов, хотя не должна была. Его оставили в покое после того, как использовали. В этом не было ничего необычного.       Но ему никогда не говорили, что его заменят.       Его трясло, он смотрел на свои колени, на мягкое льняное одеяло, зажатое между фалангами пальцев. Шаги Ужаса прогрохотали по комнате.       Топ, топ.       Он остановился, и в сознание Даста ворвалась тишина. Краем глазницы он увидел кончик шарфа Папируса. Где... Где шарф? Где... Звёзды...       – ...вот. – сказал Хоррор, внезапно снова оказавшись у кровати. Пыль даже не услышал этот топот. Во рту был вкус ваты.       Хорр протянул толстовку, подозрительно маленькую для него, подозрительно выцветшую по подолу. На ней не было пыли, и у нее всё ещё были рукава, а не те рваные, обтрёпанные края, но это точно должна была быть одна из его вещей.       Когда он ничего не сказал и даже не пошевелился, Ужас низко, устало вздохнул.       – Ты... Оставил её здесь... В прошлый раз, – сказал он, как будто это что-то объясняло. – Я хранил её... Пахнет тобой.       Пыльный поднял на него глазницы, грудная клетка ощутимо дрожала от смеси эмоций, которые он не мог распознать на этот раз. Он почти готов был снова пойти умолять Найтмера освободить его от них. Сбоку на них с усмешкой смотрел Папирус. Даст не мог смотреть на него, когда у него было такое выражение лица. Он был слишком похож на Кросса.       Братоубийца заколебался, прежде чем взять одежду, его глазницы были влажными.       – ...что-то не так? – мягко спросил Хоррор. – Прости... Я бы... Вернул, если бы знал... Что это тебя расстроит.       Пыль вздохнул, скрывая дрожь в костях.       – Дело не в этом. Я не расстроен, – заверил он его. – Просто... Никто раньше не хотел, чтобы что-то напоминало обо мне. Никто никогда не скучал по мне, когда меня не было рядом.       По лицу Хоррора пробежал такой взгляд, которого он никогда раньше не видел, и Даст стиснул зубы, натягивая толстовку. Она ощущалась как вторая кожа, несмотря на то, что у него её вообще не было, и он чувствовал себя самим собой, когда натягивал капюшон на череп.       Ну, почти.       – Где мой шарф? – спросил он, сползая с кровати. Ноги невысокого скелета были выставлены на всеобщее обозрение, но он давно уже не испытывал импульсивного желания прикрыть эти отвратительные боевые шрамы, покрывающие его кости.       Хоррор подумал пару секунд и наконец сказал:       – Кросс...       Даст вздрогнул.       – ...он пошёл стирать остальную... Одежду.       Он смутно помнил, как прошлой ночью ему велели раздеться. Или, может, он просто вообразил это? В любом случае, эти двое, должно быть, изрядно поработали над ним. Он не был уверен, рад ли он, что не помнит ничего из этого, или же разочарован.       – Наверняка было весело, да? – проворчал он. – Обычно я так и делал – зачем он вообще беспокоился?       На лице Хоррора снова появилось то же выражение, и Даст почувствовал беспокойство. Он понятия не имел, что это такое и что это значит – это было опасно.       – ...ты... – начал было Хорр, но тут же замялся, покачав головой.       Даст подождал ещё пару мгновений, но когда стало ясно, что Ужас не будет продолжать, он просто сказал тихое «спасибо», сунул руки в карманы и быстрым шагом направился в подвал.       Поначалу он счёл желание Кросса опустить Киллера на ступеньку-другую забавным. Но теперь, когда он это сделал, и над ним властвовал только сам Найтмер, это уже не казалось таким. Когда он вошёл в прачечную, то подумал о Киллере и о том, как тот ухмыльнётся Дасту, когда он станет требовательным, словно это было для него чем-то вроде игры. Он резко ощутил прохладу подвала обнажёнными ногами, вспомнив приказ Кросса приходить только к нему.       Когда он вытащил из стиральной машины кучку одежды и натянул её, ещё влажную; он почувствовал, что ему не хватает горячего ожога от ножа Киллера вдоль костей.       Шарф казался тяжёлым, свисал с шеи как петля, из-за того, что он тоже ещё не высох. Мысль о том, что он может потерять всё, что у него есть, потерять Киллера и Хоррора, потерять заботу Кошмара, делала всё ещё тяжелее.       Он позволил себе пролить пару слёз в подвале, где, как он знал, никто об этом не узнает.       Он должен был приспособиться, чтобы стать интересным для Кросса также, как для Киллера.       От мысли, что его заменит другой Даст, в горле заклокотала магия. По какой-то причине сиреневая лужа, оставшаяся на плитке после того, как он относительно успокоился, напомнила ему последствия одной из игр Убийцы, и он снова заплакал из-за этого.

***

      Каждая секунда, когда он держал Гастер бластеры, казалась ему обратным отсчетом до катастрофы. Из-за фиолетового свечения Пыль едва видел Кросса, почти не обращая на него внимания. Выражение его лица было нечитаемым, напоминая ему Хоррора, и, возможно, мурашки, ползущие по позвоночнику были вызваны не только истощающейся магией.       Он направил ещё больше магии в бластеры, не нуждаясь в подсказке, и надеялся, что это успокоит монохромного.       Где-то на задворках сознания, поверх слов Папируса «убей его, брат. Он всего лишь ходячий EXP. Кто-нибудь доберётся до него первым, и всё будет впустую» он услышал другие, прозвучавшие как гром среди ясного неба.       – Достаточно.       Неужели уже пора?       Несмотря на все его инстинкты, кричащие как какофония внутри его черепа, парящие черепа исчезли. Он подошёл к Иксу и стал ждать указаний.       Кросс присел на землю и подманил партнёра к себе. Тому не нужно было повторять дважды, он устроился на коленях Кросса и почувствовал призрачное дыхание сквозь капюшон на шейных позвонках.       Ощущение было настолько же знакомым, насколько и тяжёлым.       Кросс не сказал ни слова, глядя через плечо Даста и стягивая с него шорты. Пыль призвал эктотело, не дав себе передумать.       Пальцы мечника скользнули по смазке, обхватив член, и Пыльный старался сидеть настолько неподвижно, насколько мог. Он дрожал, но не знал, как это остановить. Не знал, расстроит ли это напарника.       Он издал стон, слишком громкий, слишком фальшивый, когда Кросс вставил в него палец. Это было также медленно, как и в первый раз, скользя по стенкам, и Даст изо всех сил старался не напрягаться в ожидании момента, когда партнёр перейдёт к большему.       Один палец сменился двумя, потом тремя, и шизофреник был уверен, что перестарался со стонами, но пока всё было нормально. Всё, что угодно, лишь бы монохромный думал, что он не сопротивляется. Что он может быть хорошим.       После того, как голос Папируса померк на фоне его наигранно громкого голоса, было уже не так трудно получить удовольствие от медленных движений пальцев Икса.       Этого было недостаточно, не хватило бы, чтобы снять напряжение, но он держал рот закрытым, используя его только для сладострастных стонов, и просто покачивал бёдрами в такт движениям, пока ему позволяли. Его глазницы закрылись, и он резко выдохнул – первый настоящий звук, который он не смог контролировать, – когда Кросс попал в точку глубоко внутри него.       Он прислонил затылочную кость к плечу сзади, растворяясь в наслаждении. Оно как медленная патока ползло вдоль позвоночника и проникало в кости, в отличие от острых шипов, к которым он привык. Он был достаточно близко, чтобы слышать, как Икс вдыхает, словно собираясь что-то сказать.       Тело Даста стало твёрдым как доска. Его грудь тяжело вздымалась, на черепе выступил холодный пот. Что он сделал не так? Неужели он разозлил Кросса? Он чего-то ждал от него? Ему стало скучно? Неужели он уже надоел ему?       – Мне... Понравился этот звук, – пробормотал Кросс, его рука всё ещё погружалась в эктоплазму, стенки сжались, как и всё остальное напряжённое тело.       Потребовалось слишком много времени, чтобы уловить смысл слов, даже при ясном уме.       Пыль ждал, не скажет ли он что-нибудь ещё, но Кросс продолжал дразнить его лоно, хлюпая пальцами из-за стекающей смазки при каждом движении запястья. Когда он раздвинул их на манер ножниц, тело Даста задрожало.       По крайней мере, он знал, что мечнику нравится его голос, даже если он не мог заставить себя снова успокоиться, не настолько, чтобы стало также приятно, как раньше. Удовольствие всё ещё было, и его было достаточно, чтобы перейти грань, поэтому Кросс обхватил рукой его член и стал двигать по нему рукой в такт толчкам.       Пыльный кончил со стоном, шипя сквозь всё ещё стиснутые зубы, и его тело обмякло, а конечности стали свинцовыми. Кросс ещё немного поласкал его, но отстранился, как только Даст перестал дрожать от ощущений.       Он бы с удовольствием понежился в этом состоянии полусна, наслаждаясь редкими мгновениями тишины и отдыха от Папируса и всех остальных монстров, преследовавших его, но он заставил себя прояснить мысли и встать.       – Спасибо, – пробормотал он. Он примет то, что ему дадут, и поблагодарит за это. – Разрешишь уйти?       Бывший стражник поднял на него глазницы. Фиолетовое свечение в его шортах было очевидным, и Пыль отвёл взгляд в сторону. В углу мелькнули тени. Он посмотрел в другую сторону. Тихо, про себя, он надеялся, что Кросс не скажет ему, чтобы он «занялся делом».       – Да. Конечно, – сказал Икс, к его удивлению и облегчению.       Даст натянул шорты, не обращая внимания на то, что они сразу стали мокрыми, и телепортировался в свою комнату, пропустив свой обычный приём пищи.       Икс уставился на то место, где мгновение назад стоял скелет, и его надбровные дуги нахмурились. Его оригинальный подход сработал гораздо лучше, чем... То фиаско с Ужасом, но он был удивлён, что Пыльный ни словом не обмолвился об этом. Он ожидал, что на него будет направлен по крайней мере один бластер (а может, и дюжина).       И зачем Дасту спрашивать у него разрешения уйти? Единственный, кто это сделал, был он сам, когда обращался к Кошмару.       Он подумал о бесконечной белизне, чтобы прогнать жгучее облако магии в тазу, которое так и просилось образоваться.       Он не был боссом. Ни у кого не было причин спрашивать у него разрешения.