Асфиксия

Лука и Кирин никогда не занимались сексом – он не хотел. Он старался делать вид, что его неуклюжие отказы случайны, что желание есть, но обстоятельства сильнее. Как только они начинали, он метал глаза: то на телефон, в надежде, что тот зазвонит или на дверь, ожидая, что она вот-вот распахнется. Человек, запиравший двери натрое, стал забывать даже щелкнуть замком. Он делал все, чтобы им помешали. Глубокий интроверт, чей телефон застыл на бесшумном режиме все-таки поставил нарочито громкий рингтон. Когда ей удавалось немного его распылить, он принимался гладить жену по голове и уходил в душ, выдумывая очередное оправдание. О, он научился их выдумывать! Кирин утешала себя тем, что всему своё время. Может, он действительно боится ответственности, которую придётся на себя взять, если секс приведёт к зачатию. Может, Лука просто вымотался от бесконечной нужды спасать девушку. Скорее всего, у него просто не остаётся энергии на другое – одно поддержание ее жизни отнимает у него всю волю проживать свою. Кирин тоже умела лгать самой себе. Тем не менее, они любили лежать перед камином и целовать друг друга. Он делал это странно, Кирин назвала бы это «неумело». Бесстрастно, он просто позволял ее языку толкаться в его рот, проводить по зубам, стукаться к шее или подниматься до скул. Она брала его руку и пыталась заставить Луку почувствовать как ее тело реагирует на его безжизненные прикосновения, размазывая прозрачную смазку, которой он не мог или не хотел найти иного применения, кроме как удивленно уставиться на свои пальцы, смыкая и размыкая их. Она хотела, чтобы мужчина облизал, попробовал ее на вкус, чтобы понять, что она создана для момента, который никак не наступал. Ей хотелось изнасиловать себя его руками, глядя на то, как стеснённо он реагирует на эту первобытную страсть, и как только она толкалась на его пальцы вновь, а он – слегка закусывал ее губы, будто распыляясь, все прекращалось. Лука отстранялся. «Я в душ», говорил он, пусть даже она знала, что он был там дважды. Луке действительно не нравилось заниматься сексом. Не с ней. Вообще. Каждый раз, когда он чувствовал подступающее возбуждение, он запирал за собой дверь ванной, включал воду, закрывал глаза и ненадолго представлял, что его любовник вернулся. Когда представил его возвращение впервые, то не знал как именно нужно выгнуться, чтобы позволить телу повторить за воображением. Лука упёрся рукой в раковину, и стесняясь собственного отражения, зажмурился, касаясь себя свободной рукой. «Представь, что это он», – повторял Лука сбивчивым шепотом, и его член тут же напрягался. Представь, что он взял его в руки и немного придвинул твой таз к себе, так, чтобы ты чувствовал его стояк, смущался от этого и плакал. Ненадолго вырвавшись из мира грёз, он нагнулся в пустоту, не находя и не чувствуя своего единственного любовника. Покинувший его возлюбленный не стал бы раздеваться, как и в тот единственный раз, когда между ними случился вечер, стремительный и полный страстных «блядь», «мне больно», «не останавливайся», «ты только мой» и «тебя так мало». Окажись он здесь, он не стал бы снимать брюки, разве что закатал бы рукава, чтобы Лука мог закусить кожу на его предплечье, пока он размазывает свою слюну по члену. От этой мысли, Лука кончил. В фантазиях, это было прекрасно – Дюрас, как он ему представился, был сзади и касался спины Луки своим возбуждением, немного терся, чтобы Лука чувствовал, как он ему нужен, что он не отпустит его, будет держать его выпирающую тазовую кость, а второй рукой обхватит шею, не сильно, но так, чтобы Лука мог кусать его предплечье, доводя себя до болезненного оргазма. Дюрас вдыхал бы запах его волос, ловил языком его пот, неотрывно смотрел бы в зеркало, еле слышно шепча, что ему нравится то, что он видит. Раскрыв глаза, Лука уткнулся в самого себя, отражающегося в зеркале. Ему было стыдно, но он отогнал от себя эти мысли. Дюрас все ещё был здесь, смешанный с сырым запахом спермы. Луке нравилось как все это выглядит. Смывая капли своей страсти, он жалел о том, что не попробовал на вкус маленькую частичку самого прекрасного человека. Он отдал бы на отсечение руку, только бы мазнуть языком по белому разводу, который остался от Дюраса, как глуп он был, когда вытер эти драгоценные капли кухонной тряпкой. Теперь, он хотел трахнуть себя, засунув эту тряпку в рот, снова представляя что стоит перед Дюрасом на коленях, но в этот раз к пальцам добавится что-то большее. Ох, ему было стыдно. Был бы Дюрас здесь, он отогнал бы это чувство, он бы опустил Луку на колени и заставил сосать только пальцы, он никогда не сделал бы ему больно, не унизил бы тем, что ему неприятно, но если позволить себе признание в чувствах, все естественное перестает быть безобразным. Со временемьесли бы у них было время, Дюрас понял бы это, и они двинувшись дальше пальцев и поцелуев, нашлись бы в том, что каждый по отдельности считает таким отвратительным, но он - взрослый мужчина, находящийся в собственном доме, пусть даже его жена лежит на диване в соседней комнате, жаждая, чтобы он сделал это с ней, а не с воображаемым, бросившим его любовником. Лука волен поступать как хочет. Он хочет представлять как его трахает Дюрас, он будет делать это до конца своей жизни, не позволяя никому другому коснуться себя, тем более кончить, он будет делать это только представляя его еле зелёные глаза и приторные от железа пальцы. Лука схватился за кран и принял натирать о него руки, только чтобы сунуть их в рот. Да, так. Они чувствовались именно так. Нет, было совсем иначе. Какой пистолет носил при себе Дюрас? Это был семнадцатый глок? Несколько раз Лука хотел набраться смелости попросить Дюраса трахнуть его пистолетом. Выйдя из ванной, Лука плюхнулся на диван, пространственно глядя на Кирин. — Мне нужен пистолет, — твёрдо сказал он. — Хочешь застрелить меня? А потом и себя? — с улыбкой ответила девушка. — Не важно, я хочу купить пистолет, — уверенно сказал мужчина.