У его дорог один тупик

Вообще-то, в последнюю неделю жизнь Уилла приобретает оттенки цыплячьего цвета: солнце светит, оценки по истории только на «B» и «А» (учитель откровенно поражен его знаниями быта 80-х годов), с Майком они помирились и держат вежливый нейтралитет. Мама и Джонатан озабочены расстановкой мебели по дому и покупкой нового дивана в гостиную. Больше всего Уилл занимается привыканием к новой жизни: он едва ли не сутками проводит время с Дастином и Майком. Ему сказали, что до его переезда в их компании был Лукас, но его семья вернулась в Нью-Йорк, в родные края отца. Рассказ про него превратился в целую эпопею «господи, как же он занудствовал, но как же классно катал на скейте» — что явно читалось между строк, как «мы скучаем». — Друзья не станут незнакомцами, если почаще напоминать им, что вы друзья, — философски замечает Уилл, лениво жуя булку из забегаловки, которую они облюбовали после школьных занятий. Дастин и Майк тогда замолкают, и Уилл вопросительно поднимает глаза, мол, я сказал что-то не так? — А ты мудр не по годам, Уилл! Тебе точно шестнадцать? — шепелявит Дастин и хлопает его по спине так, что он давится куском булки. Майк продолжает странно-оценивающе смотреть на его лицо. Уилл не может понять, что значит этот взгляд. Вообще-то, у Уилла откровенно цыплячья жизнь: занимается рисованием, историей и немного политикой, легко сближается со своими «новыми-старыми» друзьями, покупает сахарные булки в красно-синей бумаге… И не думает о прошлых сложностях.

***

— Майк. — А? — Поможешь с программированием? — Хм… — А я тебе дам списать домашку по истории. Майк разворачивается на сто восемьдесят градусов и с легким прищуром осматривает Уилла. Этот взгляд он давно раскусил — что-то среднее между «конечно» и «дай подумать». Упрямые зеленые в игривые карие — и… — Конечно. Давай в компьютерном классе после обеда. Майк в этом мире удивительно безотказный. Уилл садится за свою парту донельзя удовлетворенный сделкой и не может скрыться от жжения чужого взгляда между лопаток. Когда рядом нет пышущего позитивом и научпоповской темой Дастина, их общение напоминает вежливую дружбу: они обсуждают занятия, последние фильмы, иногда семью и никогда — прошлое. Хотя в тот чердачный вечер они, кажется, перепрыгнули сразу пару ступеней знакомства, найдя друг в друге какое-то привычное для Уилла взаимопонимание на уровне взглядов. Майк был открыт и ему было спокойно настолько же, насколько было спокойно Уиллу. Прямо как в десять лет, когда один дарил рисунки, а другой с нежностью крепил их к стене на канцелярские кнопки. Просто два ребенка, которые нашли друг в друге единомышленника и последователя.

***

— Моя мама очень спокойно отреагировала на то, кто мне нравится, — говорит Майк, пиная камешек под ногами. — Она сказала, что чувства нам не подчиняются, и мы просто любим тех, кого любим, даже если иногда выбираем неверного партнера. Поэтому, я думаю, твоя мама итак уже все знает, ты просто признаешься ей тогда, когда сможешь. — Почему ты думаешь, что она примет меня? — Ты не выглядишь нелюбимым сыном, — немного подумав, отвечает Майк. А после смотрит на его плечи, обтянутые клетчатой рубашкой, и выдает: — Нелюбимые сутулятся. Уилл вскидывает брови, удивленный столь неожиданным и точным маркером. После чего тут же обращает внимание на всегда чуть сутулую спину Майка, хотя он всегда связывал это с подростковой долговязостью. Он прокручивает в голове сказанные им слова и не может сопоставить: судя по словам Майка, Карен Уилер приняла сына целиком, значит… — Отец? Майк смотрит куда-то вдаль, на новостройки, поэтому Уилл не видит его лица. — Ага, — еле слышно. Они больше не поднимают эту тему. На сегодня, пожалуй, сказано достаточно. Они отстегивают велосипеды на стоянке в полном молчании, и Майк вызывается проводить Уилла до дома. Учитывая, что Уилл задолжал списывание домашки и игру в ДнД (хотя бы рассказать правила, что уже займет добрые пару часов), он крутил педали и мысленно прикидывал, чем можно угостить друга дома. — Ты любишь сушеных кальмаров? — Ты пойдешь на выпускной бал? Уилл так резко дал по тормозам, что чуть не вылетел за руль велосипеда. Майк притормозил более плавно, посмеиваясь: — Сушеные кальмары — не очень, а вот луковые кольца — вполне себе. — У нас нет луковых колец… — замявшись, пробормотал Уилл. Он все еще переваривал вопрос Майка, который смотрел на него с неизменными смешинками в глазах и абсолютно бесстрастным лицом. — Мы можем заехать в Карлс, Джонатан часто берет там кольца, довольно вкусно… — Давай сами сделаем. За луком только заедем. Уилл успел кивнуть уже крутящему педали Майку, который устремился вдоль кварталов. Они ехали молча до самого магазина, да и там обменялись парой слов. На ручке велосипеда Майка теперь беззаботно болтался пакет с яйцами и крупными луковицами (Уилл настоял на том, чтобы самостоятельно заплатить за такую мелочь). Когда, наконец, они зашли в дом и скинули обувь, Майк снова поднял вопрос — признаться, Уиллу уже казалось, что ему этот вопрос послышался: — Так что по поводу бала? Рубашка хоть есть? Уилла никогда не приглашали на бал. Он просто приходил в компании друзей — и это было достаточным оправданием того, что ни одна девушка его не звала. Да и сам он не спешил их звать. — Я не думал об этом. — А чего так? Выпускной вечер, очередной год позади. Старшие ребята обещали поднять десяток градусов пуншу, — на последней фразе он подмигивает Уиллу, стягивая кеды. Кудряшки очаровательно подпрыгнули над бледным лицом. Уилл так и остается стоять с пакетом, не понимая, приглашение ли это. Его вообще будто громом поразили. — Ты… приглашаешь меня? — Пусть будет так. Уилл не видит его лица, когда Майк произносит это. Совершенно круглыми глазами смотрит в спину Майка, который уверенно (насколько это позволяет долговязая фигура) проходит на кухню и моет руки. Он идет следом, чувствуя себя немного лишним в собственном доме, погружаясь в мысли. Вся их суть сводится к одному единственному: почему этот Майк так не похож на его Майка? Раскрепощенный, смешливый, даже по-своему смелый, который приглашает парня на бал так, словно это самое естественное, что может быть. Будто спросить, что Уилл предпочитает больше: сушеных кальмаров или луковые кольца? Почему этот Майк — такой незнакомец — нравится ему больше, чем его Майк? Майк чистит лук, периодически утирая слезы, а Уилл засовывает ему в рот мармелад перепачканными мукой руками, чтобы глаза слезились меньше. Подает бутылку масла. Ловит полотенце и вытирает руки, тут же обмакивая лук в кляр. Майк помешивает шкворчащую в литрах масла закуску, и по кухне разносится запах жаренного теста. Когда лука остается половина, Уилл спрашивает: — А что будет на этом выпускном? Майк выкладывает готовые колечки на тарелку и задумчиво тянет: — Пунш. Обкуренные подростки. Танцы, вроде даже приглашенный диджей. Я на сцене, — на последних словах он по-лисьи тянет уголки губы. — Приглашенный клоун? — не может удержаться от подколки Уилл. Майк хохочет и кивает. — Нет, на самом деле, мы с группой устроим небольшой концерт. Споем пару своих песен, пару попсовых. Классика. Уилл вскидывает брови: — Ты поешь?! Вау. — Я гитарист. Ну, и немного пою. Солист — Эдди, старшеклассник и второгодник, обожает Битлз. И Металлику, с ума нас уже ею свел, кажется, он скоро Дастина уведет. Уилл так резко дергается, что пара луковых колец неаккуратно шлепаются в кипящее масло, капли обжигают кожу рук, и мальчик шипит. Майк вздрагивает и хмурится: — Ты чего? — Все нормально, — отвечает Уилл, потирая обожженную ладонь. Он помнит Эдди, его Майк много рассказывал о нем, честно говоря, в странный момент их жизни: в поездке, а еще в пустыне, пока они закапывали… пока они копали могилу. Господи. — Так ты… дружишь со старшими, вроде того? — Ну да, — Майк искоса на него поглядывает, помешивая шкворчащие кольца: — Он немного безбашенный, увлекается какой-то ерундой из восьмидесятых, прямо как ты. Кстати, откуда у тебя такие знания по истории? Чего еще я о тебе не знаю? Уилл прячет глаза, но не может сдержать улыбки: — Просто мне нравится история, всегда давалась легко. Я, как ты заметил, нелегко схожусь с людьми… — О, да, это я заметил, — перебил Майк, беззлобно рассмеявшись. — …поэтому мне нравится читать про истории людей, которые когда-то существовали. Все эти технологии меня не очень интересуют, да и возможности особой не было погрузиться с головой из-за жизненных обстоятельств. Зато книги всегда были в доступе, спасибо Джонатану и семейной библиотеке. За разговором они перемещаются в гостиную, Уилл перескакивает на тему холодной войны, в страхе которого жила страна, а Майк смеется над ним со словами: «Да ну тебя, рассказываешь, будто это тебя затронуло!», — и он не находится с ответом, только смотрит на Майка с невесть откуда взявшейся нежностью и снисхождением, мол, ты даже не представляешь, насколько мне было не до того. Они жуют луковые кольца, поставив на паузу едва начавшийся фильм, и разговаривают-разговаривают-разговаривают… Наконец, Уилл, облизывая маслянистые пальцы, спрашивает: — Какие песни ты будешь петь на выпускном? — Я же говорю, солирует Эдди. — О, да, я просто подумал… А ты вообще умеешь петь? — Уилли! Обижаешь! Уилл машет руками, откидываясь на спинку дивана. Солнце из окна греет ему затылок, лучи падают на лицо и колени Майка, подсвечивая черные волосы, так что местами они кажутся рыжими. Он умоляет себя не любоваться. — Спой. — Чего? — Спой что-нибудь. Я расстроюсь, если приду на выпускной и выясню, что ожидания не оправдались, — Уилл не может сдержать ехидства и желание смутить Майка. Тот замирает и прищуривается: — То есть ты принимаешь приглашение? — Зависит от того, как ты сейчас споешь. — Жестоко, — фыркает мальчик. Кудряшки колышутся, когда Майк вскакивает. Через пару секунд он возвращается с телефоном в руках, включая на телефоне минус какой-то песни, и начинает петь. И Уиллу больше не смешно. Майк перебирает несуществующие струны, пальцы скользят по воздуху, он прикрывает глаза, глотая солнечный свет, — и он сам солнце, которое ломанным мелодичным голосом дает Уиллу понять, что: он теряется, смущается, он не находит себя. Песня чуть надрывная, мягкая и исполненная щенячьей нежностью, не пролеченной надеждой на лучшее, так что у Уилла странно сушит глаза и горло. Ему больше не смешно. Ему снова страшно и трепетно. Снова. — Что, теперь ты одобряешь меня на сцене? — Майк ставит мелодию на паузу и смотрит на Уилла, уперев руки в бока. Уилл сухо отвечает: — Да. Теперь да. А потом просит: — Подойди, пожалуйста. Лицо Майка тут же становится серьезнее, и он без промедления подходит к нему, останавливаясь перед сидящим на диване мальчиком. Уилл, не поднимая глаз, как в сонном бреду, утыкается ему макушкой в живот и смотрит на ковер под ногами. Глаза жжет, в груди гулко и неприятно сосуще: будто он уже падал сюда, будто так уже было, — и Уиллу жаль, так бесконечно жаль, что он снова здесь. Майк аккуратно кладет ладони на чужие плечи, мягко сжимая. — Я так тебя растрогал? Ни одна девчонка так не падала к моим ногам. Знал бы, запел бы раньше. Уилл молчит, только упивается собственным бессилием в том, что даже в новом мире он беззащитен перед Майком, ладони которого сейчас нежно гладят его по плечам, заботливо и знакомо. Он хотел бы контролировать то, что чувствует, но он не может. Это всегда был Майк. Голос подводит, однако он выдавливает: — Почему ты? Майк замирает, и Уилл чувствует это напряжение, поэтому поднимает голову, снизу вверх глядя на хмурое и непонимающее лицо в обрамлении диких кудрей. — Тебе неприятно, что это я? — натянуто спрашивает Майк. — Нет. Нет, я имею в виду… со мной так уже было. — Как? — Такой же, как ты, — «господи, ты не представляешь, насколько это ты. Это был буквально ты, Майк, всегда ты, всегда мой друг», — не договаривает Уилл, а в горло будто впихивают раскаленный прут. — Ничего не вышло. И сейчас появляешься ты, и я снова… снова… Майк хмурится еще сильнее. Он внимательно и спокойно разглядывает растерянное лицо Уилла, а потом проводит свободной рукой по его волосам, пропуская отросшие волосы сквозь пальцы: — Слушай, давай кое-что проясним, — серьезно начинает Майк, продолжая поглаживать его волосы. — Ты супер загадочный парень с, видимо, непростым прошлым, о котором не рассказываешь. Еще я точно знаю, что мне нравится проводить с тобой время. Я будто знаком с тобой долгие годы. Но проясним одну вещь: я не маниакальная девочка-мечта. Я не замена. Я — Майк Уилер, пацан с гитарой и небольшим количеством друзей. Уилл замирает, ошарашенный жестокостью слов. — Я хочу узнать тебя. Чтобы ты делился со мной сокровенным, ну, я надеюсь на это, — Майк пожимает плечом, смущенно отводя взгляд, — и хочу, чтобы ты узнавал меня. Хочу гулять с тобой, есть эти несчастные луковые кольца и, может быть, погрузиться в твои старческие увлечения вроде игр в ДнД, или как там их… — Все верно. — Да, так вот. Я готов быть твоим другом, несмотря на то, что с первой встречи у меня внутри все сводит от того, что ты рядом. Но мне просто с тобой весело и хорошо. Мне этого достаточно. Но, прошу, не пытайся сделать из меня лекарство. Сложно описать, что чувствует Уилл в этот момент. Единственное, что он понимает, так то, что это действительно другой Майк. — Хорошо. Да, я, кажется, понимаю. Они смотрят друг другу в глаза. Они у Майка теплые, серьезные и бесконечно родные, так что Уиллу сложно не проникнуться искренностью его слов — ведь это Майк, его друг и самый близкий человек, который пройдет с ним огонь и медные трубы. В конце концов, скажет, что он справится. И Уилл безусловно ему поверит. Майк как-то неловко оглаживает его челюсть, словно крадет это прикосновение, и падает на диван рядом. — Споешь на выпускном «Should I Stay or Should I Go»? Майк хлопает по лицу обеими руками и обреченно воет: — Какой же ты старик, Господи Иисусе! Они смеются.