Прорвёмся...

У меня некрасивые глаза. Они смотрят только вдаль. На зрачках сияют трещенки. Я слепой, Но не плачь любимый мой! Не смотри в мой взгляд пустой. Это грустное занятие.

СПБ~Кто звонил? — поинтересовался я, когда Московский вернулся на кухню. Мы пол часа назад проводили детей и сели попить чаю. В доме была такая уютная атмосфера! Мы просто болтали обо всём. За окном дождь пошел, а нас согревает горячий чай и теплая беседа. М~Сначала Гатчина — я внимательно слушая, отпил чаю. Он был не особо вкусный. Слишком мало сахара и через чур крепкий. Всё таки Миша не умеет делать вкусный чай. М~Просила тебе передать, что с Павлом всё хорошо. — ещё бы с ним что-то случилось! В отличии от Софьи, он мой родной брат. Павел тоже сын Петра l. Петергоф был нелюбимым сыном. Всё внимание отца было приковано ко мне. Из-за этого Павел всегда был на отдалении от семьи. Но я не думал, что Паша питает к ним полное равнодушие. Наступила революция. Павел был только рад смене власти. Романовым стало опасно оставаться в Санкт-Петербурге и они попросились в Петергоф, но Паша категорически отказался. Тогда я стал слёзно, чуть ли не на коленях, вымаливать Екатеринбурга спрятать Романовых у себя. А дальше все итак знают, что было. Уверен, что Ленин в курсе Пашеного поступка. Вот Петергоф целый и остался. И я знаю, что мой брат не трус. Он не будет опускаться настолько, чтобы понравиться большевикам. Павлу это было надо. Но для чего? Почему он бросил родную семью в такое трудное время? Я был ошарашен таким поступком и даже не стал разговаривать с младшим братом. Пусть сам додумается что натворил. М~А ещё Гатчина сказала, что вместе с Петергофом поменяет фамилию. — я подавился чаем. СПБ~Я тебя правильно расслышал? М~Абсолютно — да как они вообще додумались до такого? Ладно Павел, но Софья! М~Они и тебе советуют. СПБ~Никогда. — не секунды не колеблясь, ответил я. М~И не сомневался — буркнул Московский, но я его отлично услышал — А. Вспомнил. Ещё Гатчина говорила, что хочет приехать. — меня взяла обида. Как она могла так поступить и потом как ни в чём не бывало ездить в гости? СПБ~Нет. Пусть лучше не приезжает. М~Угу, тогда сам ей это скажи, ладно? Я не посол. — как бы невзначай, но твердо сказал Миша. СПБ~Ладно. А ещё кто звонил? М~Никто. Гатчина только. — голос Московского натянулся, как струна. СПБ~Миш. М~М? — промычал Миша, отпивая чай. СПБ~Не ври мне, пожалуйста. — мягко, с ноткой укора попросил я. — Ты оговорился, сказал, что сначала Гатчина. — голос мой был спокойный, хотя внутри меня всё бурлило от негодования. Зачем мне лгать? Я всегда видел, когда Миша обманывает, а ослепнув понял, что враньё Московского ещё и слышу. Так что, если бы Миша не оговорился, я всё равно бы заметил ложь. СПБ~Ну итак. Кто звонил? М~Придурок этот. СПБ~Костя? М~Хельсинки — у кого что на уме. СПБ~Вэйно — красивое имя, да и человек тоже. Хочется повторять это лёгкое «Вэйно» как можно чаще. — И что он говорил? М~Извинялся за свою грубость. Говорил, что был слегка не трезв. «Передайте Александру, пожалуйста, что я очень жду встречи с ним и не уеду не извинившись.» Рыцарь блять. СПБ~Миша! М~Что? СПБ~А я то думал, что ты завязал со сквернословием. Давно от тебя не слышал. — Московский предпочел промолчать. М~В общем он спрашивал, когда сможет увидеться с Александром. — передразнил Миша то, как Вэйно называет моё имя. Хельсинки произносит его всегда нежно и медленно, заставляя слоги тянуться. СПБ~И ты сказал никогда. М~Откуда… СПБ~Миша. Тебя слышали даже соседи. — в моём голосе не было и нотки укора. Какое-то равнодушие. М~Таблетки давать тебе больше не буду. — да, Миша дал мне обезболивающее от головы. Она всегда к полудню начинает жутко болеть. Таблетка помогла, но вместе с облегчением пришла и какая-то безэмоциональность. Хотя внутри я всё также бурно на всё реагирую. СПБ~Апатия? Да, не надо больше. М~Прямо смотреть на тебя больно. СПБ~Так не смотри. — ухмыльнулся я. — бери пример с меня. — в ответ смеха не услышал. Правильно. Плохая шутка. Разговор о Вэйно натолкнул на одно важное воспоминание. Когда Миша увидел меня с Вэйно, мне показалось, будто он плачет. Это почти невозможно. Миша и плакать просто несовместимые слова. Неужели я настолько ему важен, что он… ну… кхм… расплакался. Даже у меня в голове это звучит слишком нереалистично. СПБ~Миш. М~Да? СПБ~Тут один вопрос нагрянул. В тот день — я не знал, как выразиться — С Вэйно. Ты… плакал? — я был уверен, что Московский понял, про какой день я говорю. М~Что? Нет конечно! СПБ~Но я видел твои… слёзы. М~Сашенька, — я вздрогнул от такого обращения. В нём не было издевательской насмешки, лишь нежность. — я не плачу уже пять столетий. И если бы был представился достойный повод, я бы всё равно не заревел. Не смог бы уже, понимаешь? — я кивнул. — Тогда я наглотался таблеток перед тем, чтобы зайти к тебе. Они так действуют. Очень едкие. Из-за этого глаза слезятся. — я снова кивнул. Конечно он не мог заплакать тогда. Это был бы уже не Московский. Но тревогу взяли таблетки. Настолько едкие? СПБ~А что за таблетки ты принял тогда? — Московский замялся с ответом. М~От насморка — а вот сейчас врёт. Миша постарался перевести тему. М~Поздновато уже. Давай я тебе капли закапаю и спать. СПБ~Не стоит — мягко запротестовал я. — если хочешь, можешь прямо сейчас идти спать, а я ещё посижу. М~Знаю я тебя. Категорически нет. Сейчас вот так целую ночь просидишь. — если бы ты Миша понимал, почему я так делаю. Ведь мне не хочется ложиться, потому что боюсь опять увидеть Романовых. Хоть живых хоть мертвых. Когда они появляются в моих сноведениях, ещё незалеченная рана на сердце снова начинает кровоточить. И как это больно! М~А ещё тебе надо лечиться СПБ~Не надо — чуть твёрже сказал я. М~Скажи, почему ты так против? Взрослый человек. Сам понимать должен… СПБ~Я то понимаю. Это вот ты нет. М~Тогда объясни мне непонимаюшему — Миша самую малость повысил голос, но моему чуткому слуху это было очень заметно. Московский стал выходить из себя. СПБ~Я не хочу, чтобы ты смотрел на мои глаза. М~Но… СПБ~Без но! — отрезал я. Ну как же ты не понимаешь, что моих глаз больше нет. Вместо них некрасивая, уродливая пародия. — я просто не хочу, чтобы ты видел меня таким. — тихо добавил я. — слепым — глухо, будто приговор прозвучало это слово. М~Не неси бред и засунь свою ненужную гордыню куда подальше. Ты из-за неё хочешь на всю жизнь слепым остаться? И вообще. Если судить, как ты, то я в любом случае когда-нибудь увижу твои глаза. Какая тогда разница, м? СПБ~Ты так хочешь посмотреть на мои слепые глаза? — колко и езвито спросил я. М~Я хочу посмотреть когда-нибудь на твои зрячие глаза. А для этого нужно лечиться, понимаешь? СПБ~Тебе будет больно смотреть на меня — тихо сказал я. М~Ты думаешь, что я сломаюсь и зареву? — с вызовом спросил Миша. СПБ~Я не хочу причинить тебе боль. М~Не веди себя, как ребёнок — ядовито с отвращением произнёс Московский. Меня задела эта фраза и я замолчал. СПБ~Ладно. Ты прав. М~Тогда пошли? — Голос Московского потеплел. Я кивнул. Зайдя в мою комнату, мы сели на кровать. М~Ложись головой мне на колени. — голос Москвы был мягким, так что фраза прозвучала ласковой просьбой. Я без сомнений сделал так, как сказал Московский. На коленях у Миши было тепло и уютно. Спал бы только на них, а подушку бы сжёг. М~Готов? СПБ~Ты готов? — Московский прыснул. М~Конечно — его руки скользнули к моему затылку и дотронулись до завязки. Лента быстро и легко слетела с моих глаз. Я раскрыл слепые глаза. Московский замер. СПБ~Я уродлив? — тихо спросил я, нарушая неловкое безмолвие. Миша нежно меня в скулу. М~Всё красит тебя, столица Российской империи. — сладко прошептал Московский мне на ухо. Одна из его рук ласково погладила меня по кудрям. Я уловил мелкую дрожь при качании. И правда. Обе руки Московского дрожат. Мне на глаза упали капли лекарства. Одна полетела не туда и плюхнулись на переносицу. Одна из рук Московского продолжала лехорадочно гладить меня по голове. СПБ~Миш, всё хорошо? М~Да — это прозвучало неубедительно, потому что голос Московского дрогнул — всё нормально — в разы твёрже сказал Миша. — вставай. — я так и сделал — ложись спать. Спокойной ночи. — Миша поспешно удалился из комнаты. Шаги и хлопок двери в коридоре. Я прижался ухом к стене. Там была спальня Миши. Не было слышно не всхлипов, ничего. Я знал, что и не услышу. Но сердце говорило с укором: «Мише больно очень больно из-за тебя. Ты во всем виноват.