Искусство сочинения сентиментального романа

— Выглядит ужасно. — скорбно выдохнула Элиза. — Вполне похоже на шляпу. — На шляпу, которую топтали ногами… Наполеоне сделал все, что мог: всю дорогу до Аяччо он пытался выпрямить перо и разгладить поля. Он и мочил шляпу, и книжки сверху клал, но… Результат все равно оставлял желать лучшего. — У меня не было другого выбора, понимаешь? Взгляд Элизы остекленел. Наполеоне знал, что по ее хребту сейчас прокатывает холодок пережитого кошмара. Ей в новинку то, что для него стало привычкой видеть во сне почти каждую ночь. Вскоре после событий в Тюильри король попытался бежать из страны вместе с семьей. Их узнали и быстро вернули обратно. Было много шума. Наполеоне проболтался в Париже все лето. Время тянулось, деньги заканчивались, а ответа из министерства не было. Брат неугомонного Бурьенна открыл на площади Карузель что-то вроде ломбарда. По дешевке он скупал мебель и другое имущество дворян, бежавших в Англию, в Германию, в Португалию. В любое место, готовое их принять. Шатаясь по улицам, Наполеоне с Бурьенном все время обсуждали различные способы заработать денег, но дальше разговоров дело не пошло, и Наполеоне пришлось заложить в том самом ломбарде часы, которые мама подарила ему на прошлый день рождения. Больше ничего ценного у него не было. В конце августа ему вернули чин капитана и вручили назначение в Мозель под командование генерала Дюмурье. Войска коалиции, объявившие войну Республике, перешли в наступление, и люди в армии были нужны, как никогда. Глядя на долгожданный приказ Наполеоне ощутил странную смесь облегчения и… Наверное, это чувство было сродни недовольству. С одной стороны, у него хотя бы есть хоть какой-то чин и даже жалование, с другой — Наполеоне понял, что не хочет отправляться в Мозель, и с ужасом осознал, что ему вовсе не нравится быть на войне, что все его существо этому противится. Тем не менее он собрал вещи и уже был готов отправится в путь, но тут на него обрушилось известие о том, что указом Законодательного Собрания закрыты все королевские школы. Учеников распустили по домам, и ему пришлось мчаться в Сен-Сир, забирать Элизу. Ей только исполнилось пятнадцать. По корсиканским меркам, почти невеста, поэтому пришлось потратиться на отдельную комнату. Маме не терпелось ее увидеть, и она забрасывала Наполеоне просьбами поскорее привезти Элизу домой в Аяччо. На последние деньги Наполеоне купил два билета на почтовый фрегат, отходящий из Марселя. Задыхаясь от пыли, они несколько дней тряслись в дилижансе, а когда добрались до места, то оказались в самом центре настоящего бунта. Компании пьяных оборванцев шатались по городу, грабили прохожих, громили лавки и напивались. В порту кто-то из толпы и приметил красное перо, довольно нелепо торчавшее из старомодной элизиной шляпки. Она не получила ни денье из обещанного королем приданого, но на остатки карманных денег купила в лавке старьевщика видавшее виды страусиное перо. Ей очень хотелось чувствовать себя благородной дамой. И вот нашлись люди, по достоинству оценившие ее наряд. — Гляньте-ка, аристократы! — протянул кто-то гнусавым голосом, а остальные подхватили: — У девчонки шляпка с перьями! А у офицерика пуговицы золотые! Бей аристократов! Даже издали Наполеоне видел, как сжимаются их жилистые кулаки. Элиза едва не разодрала ему мундир — так сильно вцепилась в локоть, даже синяки остались. — Бежим, — зашептала она, — Они же нас… нас… Если бы они сделали, как хотела Элиза, им бы точно пришел конец. Наполеоне видел уже как слабые человеческие руки могут раздирать еще живую дрожащую от судорог плоть и рвать сухожилия. Ему стоило большого труда удержать Элизу подле себя, когда их окружили. И он, конечно, сразу узнал своего старого знакомого — зверя со множеством щупалец, на каждое из которых был натянуто чье-то перекошенное лицо. Перед ним Наполеоне всегда чувствовал себя крохотным, как жучок на ладони у великана, и совершенно беспомощным. — Смерть аристократам! — закричал зверь разными голосами. — Мы такие же аристократы, как и вы! Можно было кричать сколько угодно, его не услышали бы, поэтому он сдернул с головы Элизы шляпу и принялся яростно топтать ее. Больше ничего в голову не пришло. К тому же Наполеоне разозлился: быть растерзанным толпой из-за старомодной шляпки — нелепая смерть. Когда он остановился и огляделся, то увидел, что чудовище втянуло щупальца. Толпа не дышала больше желанием убить: лица разгладились, а в глазах окружающих легко можно было прочесть удивление и насмешку. Он и был смешон в этот момент. К ним сразу потеряли интерес и поспешили дальше в поисках новой жертвы. Элиза и так не красавица. У нее слишком длинный нос и подбородок тяжелый, а глаза посажены слишком близко друг к другу. А уж в мятой шляпе, без состояния не видать ей жениха, как своих ушей. Наполеоне видел, что она тоже об этом думает. Сейчас они сойдут на берег — идеальная парочка: она — будущая старая дева, он — офицер без надежды на блестящую карьеру. Аяччо с каждым взмахом весла становился все ближе и ближе. На пристани толпились встречающие. — Как назло, — пробурчала Элиза в унисон его мыслям, — Весь город собрался посмотреть на мою жуткую шляпу. Когда лодка причалила, она выбралась на берег с изяществом и достоинством истинной королевы. Наполеоне мог поклясться, что все девушки на пирсе завидовали ее шляпе с пером и королевской осанке. В этот момент Элиза была красавицей и самой любимой сестрой Наполеоне. Настоящей Буонапарте. Отрубленная голова настойчиво тычется ему в лицо. Ее мягкие локоны щекочут щеки. Высокий гладкий лоб и пышные волосы почти нетронуты толпой. Ниже, путаясь в волосах, лоскутами свисает кожа и остатки сухожилий — у женщины вырвана нижняя челюсть. Голову, насаженную на пику настойчиво тычут ему в лицо. Наполеоне пытается отвернуться и не смотреть. В глотку льется металлический запах крови. — Давай, замухрышка, кричи: «Да здравствует Республика!» — сипят ему в ухо. Наполеоне очень хочет кричать, но не может. У него нет рта и сколько не силится, не может даже застонать. Наконец, он не выдерживает и смотрит женщине прямо в синие глаза и понимает, что она почему-то жива и осознает все, что с ней происходит. С коротким вздохом он проснулся. Рубашка, пропитанная испариной, холодила спину. Силясь выровнять дыхание, Наполеоне бездумно пялился в потолок. Столько же времени прошло, а кошмар все повторяется и повторяется. Это было, кажется, в конце прошлого лета, перед тем, как они с Элизой вернулись домой. Он шел на встречу с Бурьенном и оказался в середине огромной толпы. Им показалось, что он слишком хорошо одет, его окружили и принялись требовать, чтобы он славил Республику. Наполеоне сделал бы это безо всяких угроз. В конце концов, он был республиканцем еще тогда, когда добрая половина этих людей и слова-то такого не знала — республика». Они просто хотели его убить, вот и все. Наполеоне заорал так, что сам чуть не оглох. Никогда в жизни он не кричал громче и никогда не ненавидел сильнее республиканские идеи. Ему захотелось бросится домой и спрятаться у Элизы под кроватью, но вместо этого он зачем-то пошел к разгромленному Тюильри, вперед его вело извращенное болезненное любопытство. Он знал, что не стоит заходить внутрь, но все-таки зашел. Не хотел видеть то, что творилось внутри, но смотрел во все глаза и постарался запомнить каждую деталь. Он ожидал, что там внутри кроме трупов швейцарской охраны будут озверевшие оборванцы, но увидел состоятельных дам, глумящихся над трупами. Вернувшись домой, он написал Жозефу бойкое и даже слишком бодрое письмо. Дойдя до эпизода с головой, он уверенно вывел на бумаге: «И можешь себе представить, я с готовностью им повиновался». Словно все произошедшее было веселым приключением. Он же именно этого и хотел, когда мечтал о Революции и Свободе. Хотел же? Так почему он теперь постоянно видит во сне эту чертову голову? Дождь барабанил по подоконнику. От этого звука Наполеоне окончательно проснулся и сел на кровати. Он вспомнил, что он не дома, а на пути в Бастию. За полгода с его возвращения дела шли все хуже. И во Франции, и на Корсике. Короля казнили еще в январе. Наполеоне это не понравилось, но он понимал, что умнее и безопаснее будет промолчать. В Париже начался террор, одни казни следовали за другими. Наполеоне слыхал, что гильотинирование проводилось каждый день. Нет, во Франции ему сейчас тоже делать было нечего. Паоли приблизил к себе влиятельные и богатые семьи. Наполеоне с братьями остался не у дел. Иногда он размышлял о том, что если бы его отец был жив, они с Жозефом сумели бы занять совсем другое место в корсиканской политике. Но отец умер, и ничего изменить нельзя. Зимой французские комиссары организовали большую экспедицию на Сардинию. Наполеоне даже удалось в ней поучаствовать. Большего позора он в жизни не испытывал. Едва его отряд высадился на крохотный островок, французы трусливо бросились отступать, чтобы не попасть в плен пришлось бежать с поля боя оставив пушки. Ну а подобравшие их французские матросы едва не убили его, опять приняв за аристократа. Случись ему все-таки раскачиваться на рее, Наполеоне делал бы это устало и снисходительно. Этот сюжетный ход порядком ему прискучил. Вот странно, принялся размышлять он, повернувшись на правый бок: аристократы, как и оборванцы тоже никогда не принимали его за своего. Раньше все казалось так просто, а сейчас он и сам не знает, какой он, кто он на самом деле. В хитросплетении политических интриг он потерял себя. Плывет по течению, без цели и смысла. Неудача с Сардинией очень испортила отношения между Паоли и французским правительством. В Париже заподозрили его в измене. Вскоре до Аяччо докатились новости: Конвент отдал приказ об аресте Паоли. Жозеф в это время был в Бастии. Не теряя времени, Наполеоне отправился туда. Чтобы ни было в прошлом, Паоли нуждается сейчас в поддержке. Вчера вечером он уже набросал письмо, обращенное к депутатам Конвента: «Представители! Паоли более семидесяти лет. Мы обязаны ему всем. Он всегда будет пользоваться нашим уважением. Отмените же ваш декрет от второго апреля и возвратите всему народу его гордость и славу. Услышьте наш голос, исполненный скорби!» Немного доработать, решил Наполеоне, и можно будет переслать во Францию. Осталось передать это письмо нужным людям. Ну не совершенные же безумцы сидят в Конвенте? Неудача с Сардинией целиком и полностью вина бездарных французских моряков. Шум усилился, и Наполеоне понял, что это не дождь стучит по крыше, а кто-то барабанит во входную дверь. Он сел на кровати и прислушался. По пути в Бастию он остановился у Джироламо Леви, приятеля Жозефа. У этого Леви оказалась невероятно милая жена по имени Мамианна. Наполеоне не ожидал от женщины такого ума. Он проговорил с ней весь вечер и едва не влюбился. Весь вечер Наполеоне терзала жгучая зависть. Он все сравнивал себя с Джироламо, в котором не было ничего не особенного — ни яркой внешности, ни оригинальных суждений. Джироламо Леви был посредственностью. Тем не менее в двадцать четыре года у него есть и жена, и толстый красивый сын, которому скоро исполнится год, а также большой дом с садом, в котором цветут яблони. Разве Наполеоне не заслуживает хотя бы такого маленького уютного счастья, ведь он превосходит Джироламо по всем статьям? Стук сменился возмущенными криками, затем по лестнице загрохотали тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и в комнату ввалился рослый рябой жандарм в сопровождении четырех солдат. — Наполеоне Буонапарте? Вы арестованы. — Арестован? — Вы отправитесь в Корте, где вас предадут справедливому народному суду. Наполеоне торопливо застегивал пуговицы на жилете. Пальцы не слушались. — Простите, но я… Я не понимаю… Что я сделал? — спросил он осторожно. В голове громоздились мысли одна нелепее другой: кто-то похожий на него совершил убийство? Или его зачем-то оклеветали, обвинив, например, в краже? Может, по пути сюда, что-то ужасное случилось и подумали на него? Прокрутив в уме всю дорогу до поместья Джироламо, Наполеоне не смог вспомнить ничего примечательного. Рябое лицо жандарма растянулось в высокомерной усмешке. — Делаете вид, что ничего не знаете? Глупо. Вы же бежали из Аяччо. — Я еду к брату в Бастию по делам. И вообще покажите-ка мне приказ о моем аресте! Высокомерное выражение жандармской физиономии мгновенно разожгло его злость. Жандарм презрительно хмыкнул. — Вот, извольте ознакомиться. Вся ваша семейка теперь вне закона. Джузеппе Буонапарте тоже арестован Наполеоне моргнул. На приказе стояла подпись Паскуале Паоли. Невольно он глянул на прикроватный столик, где лежал текст его воззвания к Конвенту. Заметив это, жандарм отпихнул его в сторону и сгреб бумаги. — Это мы заберем и приобщим к делу. Довольно Буонапарте пили кровь корсиканского народа. — Что вы несете? — выдохнул Наполеоне, — Я патриот, как и вы… Это какая-то ошибка. — Ошибка? — расхохотался жандарм, — Все знают, что вы, сеньор — якобинец из самых отъявленных. Да и про мамашу вашу всем известно, что она спала с Марбефом! Возможно, и вас с ним прижила. Недаром вам так по сердцу все французское! Коротко выдохнув, Наполеоне со всей силы ударил жандарма кулаком в лицо. Затем еще раз. Тот заверещал и упал на пол: — Сын французской шлюхи! Взять его! Где-то в доме жалобно заплакал сынишка Маммианы. На Наполеоне навалились со всех сторон, скрутили и уложили на пол. Он долго не мог успокоиться, сыпал проклятиями и вырывался, пока совсем не выбился из сил. Его заперли в сарае до вечера. Видно, он сильно разбил жандарму нос, раз тот не торопился отправиться обратно в Корте. Все-таки люди — грязные скоты все поголовно, думал Наполеоне. Ох, как будет валяться у него в ногах это ничтожество, когда все разъяснится. Паоли мог отдать такой приказ только по ошибке. Да и за что его судить? Он всегда был предан только Родине. Наполеоне совсем успокоился, как вдруг его пронзила мысль о маме. Жандарм сказал, что теперь его семья вне закона. Вся. Раз уж представитель власти позволяет себе оскорблять его мать, что сделает с ней толпа? От этой мысли Наполеоне сел так резко, что голова закружилась. Самое страшное, что угроза исходит не от чужаков, а от соседей с улицы Малерба. Дверь бесшумно отворилась. На пороге стояла Мамианна Леви. Развязав веревку, она сунула в его онемевшие руки сверток. — Мамианна, спасибо… — выдавил из себя Наполеоне, — Я… Джироламо очень повезло. Очень. — повторил он с нажимом. — Скорее, он отвлекает охранников, — зашептала Мамианна. — Бегите! — Отправьте записку Тренте Косте. Пусть уведет мою семью из города, им грозит беда! Пусть ждут меня у башни Капителло. Мамианна, сделайте это, прошу! Наполеоне бросился в ближайшие кусты. Размокшая под дождем земля вырвалась из-под ног, он оступился и съехал в овраг, испачкав штаны. Ему казалось, за ним погоня — чудились крики, треск веток за спиной. Вскарабкавшись по противоположному склону, Наполеоне побежал в лес. Поднимался все выше и выше. Перескочил через ручей, снова взбирался вверх, оскальзываясь на поросших мхом валунах. Склон становился все круче. Оказавшись на гребне горы, он оглянулся: дом Леви утопал в дымке яблоневого цвета. Из долины не доносилось ни одного подозрительного звука, только крик петуха, собачий лай и скрип мельничного колеса. Значит, ему удалось оторваться от погони. Сейчас во что бы то ни стало, нужно добраться до Боконьяно, горной деревушки, где его семья издавна владела небольшим виноградником. Хотя виноградник давным-давно продали за долги, знакомые у семьи Буонапарте там остались, у них можно будет попросить помощи. Наполеоне решил, что за ночь дойдет, но двигаться в сумерках становилось все труднее. Мокрые штаны неприятно липли к ягодицам, носки туфель постоянно цеплялись за выступающие из каменистой земли корни. Чем выше Наполеоне поднимался в горы, тем гуще становился лес. Мокрые от дождя ветки хлестали по щекам и цеплялись за одежду. Едва не сорвавшись с каменистого обрыва, Наполеоне вынужден был остановиться и дождаться рассвета. Привалившись спиной к бугристому стволу, он развязал узелок Мамианны: в плащ из грубой шерсти, были завернуты краюха хлеба и фляга с водой. Он совсем не чувствовал голода, но принялся рвать зубами хлеб, давясь каждым куском. Сидеть, упираясь спиной в узловатую кору было неудобно, и Наполеоне свернулся клубком в небольшой впадине между корнями. Выступающие из земли мелкие камни впивались в бок, плащ колол шею и щеку и противно вонял мокрой шерстью. Наполеоне надеялся, что усталость возьмет свое, но сон не шел. Слишком гулко билось в груди сердце, заглушая все остальные звуки. Постепенно внутренняя буря стихала, и он услышал голос леса: могучие дубовые стволы раскачивались и скрипели под порывами ветра. Шум в кронах нарастал, он валом катился с горной гряды в долину. Дыхание перехватило от сознания, что на много миль вокруг нет ни одной живой души, только пустошь, где невидимые глазу силы гнут едва не до земли вековые деревья. А он даже не букашка, просто один неверный штрих на этом мрачном полотне. Когда дождь стих, ночь наполнилась еле слышными копошением в подлеске. В глубине леса кто-то застонал, стон сменился редким чвирканьем и вздохами. Кто это: птица или какой-то зверь? Наполеоне не знал. Сверху на него посыпались мелкие сучки и желуди. Кто-то, фыркая, прыгал по ветвям. Наполеоне показалось, что он видел, блеснувшие зеленым глаза. Все, что шуршало, скрипело, вскрикивало в чаще, было чуждо и даже враждебно ему. Наполеоне вспомнился вдруг Руссо с его рассуждениями о том, что только возвращение к природе может дать человеку настоящее счастье. Как все, чем он восхищался в детстве, это оказалось глупостью. Природа жестока, равнодушна, она ничего не дает, тем более счастья. Вокруг него сейчас простирается Корсика — его любимая Родина, которую он совсем не знает, и которая не хочет ни понять, ни принять его, сколько он ни старается. Всю жизнь он считал себя патриотом, и при этом ни разу не был в Боконьяно, где и живут те самые корсиканские крестьяне, которых он мечтал защищать. А они, если узнают, что он атеист, непременно проткнут вилами. Ночной лес безбрежен, он простирается до самого края мира. Лес полон звуков и тлена. Здесь каждый друг другу чужой, и прав лишь тот, кто выжил. В ночном лесу стоит оставаться только на своей стороне, иначе неизбежно проиграешь. Тогда из темноты выйдут звери и обглодают твои кости. Перевернувшись на спину, Наполеоне вздохнул. Эта мысль неожиданно освободила его от налипшего на кожу страха. Теперь он в этом лесу свой, часть пейзажа. Уханье филина показалось мелодичным, стрекот цикад усыплял. Впервые за долгое время ставший привычным кошмар уступил место другому сну: он увидел себя перед высокой горой, сложенной из огромных камней. Наполеоне очень хотелось забраться на вершину, но в середине подъема он вспомнил, что там неизбежно встретит Антуана. Он не хотел его видеть и остановился, но камни вдруг закачались под ногами, и Наполеоне сорвался вниз. К полудню следующего дня он дошел до Боконьяно, где ему одолжили немного денег, дали в дорогу хлеба и сыра, а флягу наполнили вином. Его путь лежал в Кальви. Там нужно было найти корабль до Аяччо. О том, что будет дальше, Наполеоне предпочитал не думать, главное сейчас, чтобы мама, Полина, Луиджи, Каролина и Джироламо были в безопасности. *** В гавани Кальви стояло несколько судов, но в Аяччо отправлялся только куттер, уже поднимавший паруса. Первым, кого он увидел, поднявшись на борт, был Жозеф такой же бледный, растрепанный и небритый как и он сам. — Мне сказали, тебя арестовали! — Друзья вовремя предупредили, и я успел сбежать. — Жозеф прижал его к себе и долго не отпускал. Пересказав ему свои приключения с побегом, Наполеоне перешел к тому, что волновало его больше всего: — Я видел приказ о моем аресте, подписанный Паоли. Не могу поверить, что это правда. Помрачнев, Жозеф отвел глаза. — Нет, это правда. Паоли в ярости.Он объявил всю семью вне закона! — Даже нашу мать? На палубе вдруг стало холодно, несмотря на то, что яркое весеннее солнце слепило глаза и жгло кожу. Наполеоне плотнее запахнул колючий плащ. — Джузеппе… Зачем он так поступил с нами? — спросил он свистящим шепотом. Жозеф долго молчал, явно собираясь с мыслями. — Тебе Люсьен писал из Марселя? — Ничего особенно интересного. Он вроде бы сейчас ходит к местным якобинцам в клуб. Дернув щекой, Жозеф вдруг повысил голос: — Он там выступал! И публично обвинил Паоли в измене! И когда это дошло до Конвента, и там издали приказ об аресте дона Паскуале и лишении его всех должностей! Все из-за Люсьена! Наполеоне попятился. — Не может быть! Он бы никогда не стал клеветать на Паоли! Он его боготворит… — Ага, боготворит, как же! Это ты на него так повлиял. Наполеоне прикусил губу едва не до крови. Люсьен никогда к нему особенно не прислушивался, но в чем-то Жозеф прав: все началось именно с Наполеоне. Паоли невзлюбил его с самой первой их встречи. Наверное, стоило было вести себя скромнее и сдержаннее, но разве можно было тогда предположить, к чему это приведет. — Я не понимаю, что побудило Люсьена сделать это. С чего он взял, что Паоли предатель? Что он может знать об этом в Марселе? — О-о! — злорадно протянул Жозеф, — Это ты еще не знаешь, что он сделал дальше: принялся хвастаться своим друзьям в Корте, и его письма попали в руки Паоли. За спиной Наполеоне с шумом раскрылись паруса, куттер выходил из гавани и набирал ход. К завтрашнему утру они будут уже дома. — А может, Люсьен прав? — сжал губы Наполеоне, — Мстить женщине с маленькими детьми из-за выходки глупого мальчишки? По-настоящему великий человек никогда бы так не поступил… Пошел он к черту, этот Паоли. Вздрогнув, Жозеф бросил на Наполеоне бешеный взгляд. — А мы куда пойдем? Ты знаешь, что делать дальше? Наполеоне покачал головой. — Нужно забрать маму с детьми. Боюсь, в Аяччо сейчас небезопасно. Косте должен им помочь… — Этот твой бандит? — фыркнул Жозеф, — А денег хватит, чтобы ему заплатить? — Он не мой, — строго поправил его Наполеоне. — И он поможет, вот увидишь. Они ждут нас у башни Капителло. Жозеф вздохнул и сощурил глаза, вглядываясь горизонт. Им оставалось только ждать. Это страшнее, чем идти по лесу ночью. Если случилось что-то плохое, оно уже произошло, ни Наполеоне, ни Жозеф на ситуацию повлиять не могут. Капитан куттера был, судя по всему, из бывалых контрабандистов и, не задавая лишних вопросов, высадил их на рассвете у башни. Он обещал вернуться после полудня, после того, как передаст груз заказчику. Утопая в акварельной мягкости залившего берега тумана, башня Капителло, такая уродливая при свете дня, казалась величественной и таинственной. Не дождавшись, пока лодка заскребет дном по сизому песку, Наполеоне выпрыгнул раньше времени и зачерпнул полные сапоги воды. — Мама! Сеньор Косте! Вы тут?! Его отчаянный крик сразу проглотил туман. Сквозь белесую пелену пробивалось только жестяное постукивание бубенцов и редкое меканье коз, которые паслись на склоне. Было трудно дышать. Сейчас все закончится, успокаивал себя Наполеоне: из тумана появится мама или Каролина выскочит с громким рыком, играя в тигра. Они просто решили над ним подшутить. Он почти уже видел высокую фигуру Косте, но туман обманывал подсовывая то куст, то груду камней. Цепляясь за жесткие вихры прошлогодней травы, на холм поднялся Жозеф: — Они тут? — Может, они нас не слышат? Я посмотрю вокруг, подожди здесь, — бросил Наполеоне. — Мама! Каролина! Луиджи! Это я, Наполеоне! Отзовитесь! Он обошел башню вокруг и заглянул внутрь. В круге обвалившиеся стен никого не было, башня и её окрестности были безлюдны, если не считать заспанного мальчика-пастуха, прибежавшего на крик. — Вы чего орете? Всех коз мне перепугали! Убирайтесь! — Эй, парень, потише, — осадил его Жозеф, — У нас тут назначена встреча. Мальчишка попятился, сузив черные глаза. — А я вас знаю… Вы братья Буонапарте — безбожники и предатели! Подхватив с земли камень, Наполеоне швырнул его в пастуха. Тот отскочил в сторону и зло выкрикнул: — Ублюдки Летиции! Наполеоне сжал кулаки и бросился было за ним, но его остановил сдавленный вопль Жозефа: — Наполеоне, смотри! Над горизонтом поднималось солнце, и налитый холодом и влагой ветер с моря разорвал туман в клочья. Гавань Аяччо и сам город были видны, как на ладони. В порт сворачивая паруса, входил их куттер. Черепичные крыши подсвеченные первыми лучами отливали по-рассветному яркой охрой. Над ними тяжело и словно нехотя плыли клубы черного дыма. Отпихнув пастуха в сторону, Наполеоне бросился вперёд. Он сразу понял, где горит. Это не могло быть случайностью. Кажется, Жозеф нагнал его и пытался остановить, хватая за локти. Наполеоне задыхаясь от ужаса, закричал: — Пусти! Пусти меня, Джузеппе! Это же наш дом горит! Наш дом!