Искусство сочинения сентиментального романа

— Знаешь, Каролина столько раз рассказывала мне эту историю… А я никогда не задумывался о том, каково было вам с Жозефом… Ты думал, что потерял их… Наполеоне покачал головой. В голосе Жоашена было много сопереживания. Он не был уверен, что именно оно ему сейчас нужно. — Ну… Когда Трента Косте все-таки привел их к башне, целых и невредимых, все это стало не так важно. Для детей побег из города стал настоящим событием. На рассвете к ним в дом является таинственный незнакомец, они спешно собирают вещи, прячутся в холмах — это ли не приключение? — Сеньора Летиция успела взять с собой только украшения… — Да. После все пришлось продать, чтобы прокормиться. — А ваш дом? Полностью сгорел? Ты потом не узнавал? Глотку свело от подступающей горечи. Дернув плечом, Наполеоне раздраженно бросил: — Да плевать! Кто-то из родни потом рассказывал, что все быстро потушили, и дом почти не пострадал. Но какое это имеет значение? С Корсикой у меня все. Меня не интересуют ни ее дела, ни ее народ. Когда мы всей семьей плыли в Марсель я поклялся себе, что больше ни слова не скажу по-итальянски. В темноте Наполеоне скорее почувствовал, чем увидел, что Жоашен улыбается. — Это по твоему смешно? — Нет-нет. Мне сложно представить, как тебе было тяжело, просто…я подумал, что с сеньорой Летицией ты же разговариваешь… — Сеньора Летиция, если ты не заметил, других языков, кроме родного, не знает! Хотя, знаешь, я готов признать это глупостью. Но это не меняет главного — у меня не осталось другого дома, кроме Франции. Нам всем пришлось к этому привыкнуть. С моря потянуло прохладой, и Наполеоне обнаружил, что почти рассвело. Надо же они, выходит, всю ночь проговорили. С Жоашеном это легко, он умеет слушать. Хотя он поначалу произвел на Наполеоне впечатление человека, который в состоянии слушать только самого себя. Наполеоне так хотел верить в его искренность, вот только тот случай с Жозефиной… — С другой стороны, я не понимаю, — продолжил Жоашен, — Почему ты себя винишь? Мне кажется, если кто и стал причиной вашего изгнания, то это, все-таки, Люсьен. Хотя, он ведь оказался прав: этот хмырь Паоли и был предателем. Он же отдал ваш остров англичанам. — Ну… Тебе, конечно, виднее. — Наполеоне нахмурился, — Сеньора Летиция, к слову, с тобой согласна. Передразнивая мать, он пропищал: — «Лючиано, мальчик мой, в этом нет твоей вины! Дон Паскуале нас всегда ненавидел!» — Мне кажется, она права, — улыбнулся Жоашен. — Просто Люсьен — ее любимый сын, — фыркнул Наполеоне. — Он никогда ни в чем не виноват! — Неправда. Тебя она тоже любит. — Ну точно меньше, чем тебя. В тебе она души не чает, дорогой Джоаккино. — процедил Наполеоне. Улыбка Жоашена снова пробилась сквозь сумерки. Наполеоне почувствовал на щеке его дыхание, от этого он всегда становился мягким, как масло, и ненавидел и себя, и его сильнее обычного. Жоашен шепнул: — Тут ты совершенно прав. А знаешь почему так, Наполеоне? Ничего не ответив, он возмущенно отстранился. — Потому что… — Жоашен выдержал драматическую паузу, — Я напоминаю ей Карло, твоего отца… Она сама мне как-то в этом призналась. Смех Жоашена нарушил тишину, висевшую над лагерем. В нем была только радость и довольство собой, какое может быть только у счастливого человека, нечто, чего Наполеоне не чувствовал с раннего детства. Именно этот огонек, горевший в груди высоченного кудрявого, похожего на греческого бога гасконца, так привлекал и так отталкивал его. Вот и сейчас Наполеоне сделалось и хорошо, и дурно. Дурно от того, что он знал, что никогда не сможет полностью присвоить Жоашена себе, и потому, что в глубине души желал этого, с самой первой встречи. Он еще чем-то похож на Тренту Косте, только добрее. Был бы добрее, если бы не спал с его женой. Эта мысль быстро вернула Наполеоне к реальности. Все это смутное томление — химера. И это сейчас совершенно лишнее. Усталость надавила на плечи. Ему захотелось лечь, закрыть глаза и позабыть обо всем. — Ты, наверное, устал. — выдохнул он, — Пойдем лучше спать. Лицо Жоашена вытянулось. — Ладно… Наполеоне так и не понял, почему в его ответе сквозило отчаянным разочарованием — они всю ночь бродили по лагерю, он что совсем не устал? Напоследок он все-таки обронил: — Спасибо, что выслушал… *** Уильям аккуратно срезал верхушку вареного яйца столовым ножом. — Фелиппо, будьте добры, передайте соль. Антуан со вздохом придвинул к нему солонку. С того ночного разговора прошло уже несколько дней. Наверное, Уильяму нужно время. Антуан виноват перед ним и будет ждать столько, сколько потребуется. Уильям и так вел себя великодушно. Но Антуан совершенно не удивился, когда на утро приметил в его глазах непривычный холодок. Когда они переехали от Фархи в замок, Уильям разместился отдельно. В этом не было ничего примечательного: они всегда старались соблюдать приличия, но вечером Уильям к нему не пришел, а Антуан не решился пойти к нему сам. Он надеялся, что обида со временем уляжется, но время шло, а между ними так и повисла легкая отчужденность. Мало кто на месте Уильяма сохранил бы лицо. Про себя Антуан точно знал, что взбесился бы и устроил безобразную сцену. Может и правда все дело в особенном английском воспитании? Словно в ответ на эту его мысль, капитан Коллинз зашуршал газетой и громко отхлебнул из чашки. Завтрак в офицерской столовой по флотской традиции проходил менее формально, чем донельзя чопорные обеды. Газеты дозволялись. — Коммодор, вы видели уже новости об адмирале Нельсоне? Как думаете, сколько еще продлится осада Неаполя? Уильям брезгливо промокнул губы салфеткой. С Нельсоном они находились в состоянии тихой дипломатической войны. Уильям совершенно не соблюдал субординацию, за глаза величая прославленного адмирала занудой и ханжой, Нельсон в свою очередь считал Уильяма авантюристом и выскочкой. — Адмирал больше увлечен женой Гамильтона, чем своими непосредственными обязанностями. — Бедняжка миссис Нельсон! — Олфилд оживленно захрустел тостом. — Да… Бедняжка… Впервые за все это время Уильям посмотрел на Антуана. Один короткий, как укол иглой, взгляд. — А эта миссис Гамильтон, говорят, совершенно безнравственная особа. То ли содержанка, то ли натурщица, — продолжил Олфилд, — Была любовницей племянника, а вышла замуж за дядю. Ох, и любит он сплетни! — подумал про себя Антуан. Тем не менее, Олфилду он искренне благодарен. Похожий иногда на кумушку с базара, он становился слепым и глухим, когда дело доходило до отношений между ним и Уильямом. Не может быть, чтобы он не знал. Военное судно такое место, где все друг у друга на виду. Сколько ни скрывайся, тебя легко может выдать невольный жест или взгляд. Первое время Антуан был как на иголках: в Англии за содомию полагалась смертная казнь. Но в королевском флоте, как понял он потом, строгость законов искупалась необязательностью их исполнения, если речь шла об офицерах. Уильяма уважали, а это значило, что он мог состоять в самой нежной дружбе с кем угодно, ему простили даже француза-эмигранта. — Чаю? — над Антуаном завис лакей. — Благодарю, я предпочту кофе. К чаю Антуан так и не привык, хотя в Париже он считался напитком аристократов. Черный и крепкий был еще ничего, но на «Тигре» с заваркой обходились экономно, да еще и разбавляли молоком. Ударил взрыв. Фарфоровые чашечки на столе коротко звякнули. Кофе растекся по скатерти. — Прошу прощения, — лакей хладнокровно промокнул скатерть белоснежной салфеткой. Столовая располагалась в огромном зале рыцарских палат, видевших еще Ричарда Львиное сердце. Под их сводами можно было чувствовать себя в безопасности. — Похоже, неприятель начал бомбардировку, — Коллинз оторвался от газеты и потянулся к блюду с вареной говядиной. Посуда снова задребезжала. Удары следовали один за другим. Уильям аккуратно свернул салфетку и положил на стол. — Ахмед-паша ждет нас сегодня у себя, — по слегка прохладному тону Антуан, догадался, что Уильям обращается к нему. — Я принесу бумаги. Мы можем отправиться прямо сейчас. Нужно ждать, я виноват перед ним, в сотый раз повторил он. «Лучше бы он накричал» и «Я больше так не могу» — подумал он. Если чертово английское воспитание не позволяет вести себя естественно, тем хуже для них обоих. Хорошо, что цветы не боятся умирать. Ни анемоны, ни тюльпаны, ни ирисы, чей кокетливый аромат он отчетливо ощущал в воздухе. Французские ядра пока не долетали до сада, окружавшего дворец паши. Это вопрос времени. Скоро вся эта красота превратится в бесформенное месиво, как и сам дворец, немного провинциальный по сравнению с особняками Босфора, но все же красивый. Во внутреннем дворе было многолюдно. Всюду на земле были свалены сундуки и свернутые ковры. Слуги то хватали их, то бросали обратно на землю. Антуан ловил на себе их полные отчаяния взгляды. — Как думаете, что тут происходит? — вырвалось у него. Уступая дорогу очередным закрытым носилкам, Уильям задумчиво пробормотал: — Странно… Похоже, гарем переезжает. Это было сказано совершенно обыденным, без тени отчужденности тоном, и Антуан сразу попытался разбить невидимую стену, которая выросла между ними за эти дни: — Не представляю зачем паше гарем? Ему же лет сто… — Семьдесят девять. — поправил его Уильям, — И он еще полон сил. — Олфилд мне насплетничал, что ему нравятся совсем юные девушки — не старше пятнадцати. И что часто он обвиняет их в прелюбодеянии и казнит, а потом берет новых. По-моему, у Олдфилда, слишком богатая фантазия… Чуть замедлив шаг, Уильям серьезно ответил: — Олфилд рассказал вам правду. Если подумать, Ахмед-паша самый опасный человек в Акре и окрестностях. Куда опаснее твоего Бонапарта. — Уильям… Антуана прервал Леви, сбежавший с крыльца. — Коммодор. Полковник, — он почтительно поклонился, — Господин Фархи просил меня проводить вас к паше. — Благодарю, — коротко поклонился Уильям, — Во дворце, как я вижу, великое беспокойство… Ничего не ответив, Леви повел их вглубь дворца. В этих светлых залах с резными ставнями на окнах, Ахмед-паша по кличке Мясник убивает своих жен — думал Антуан. Все, на что падал его взгляд было совершенно обыкновенным, разве что везде царил беспорядок. Согласно турецкому этикету паша принимает иностранцев сидя на возвышении в окружении своих чиновников. Но вместо этого он едва не сбил с ног Уильяма в дверях. Лицо Леви выбелил ужас. Он сломался в поклоне и замер. Свита паши оттеснила его и Антуана от Уильяма. Паша — полный, обрюзгший, с трясущимся зобом, говорил возбужденно и сбивчиво. Склонив голову, Уильям почтительно отвечал ему. Жаль, что Антуан ни слова не понимал по-турецки. Взмахнув рукой, Ахмед-паша прервал Уильяма и удалился, следом отхлынула свита. — Что происходит? — громким шепотом спросил Антуан. В ответ Уильям отчаянно и зло рассмеялся. — Ахмет-паша Хазретлери, кажется, только что жидко обделался от ужаса. — Чего? Антуану показалось, что он ослышался. Леви так же брезгливо скривил красиво очерченный рот, как и Уильям. Судя по всему, слова Уильяма не вызвали у него возмущения. — Он не верит, что вы сможете защитить город, — через силу выдавил он, — Приказал погрузить женщин и все ценности на корабли. Он будет ждать исхода штурма в море. За их спинами кто-то деликатно откашлялся. Обернувшись, они увидели, бледного как мертвец Хаима Фархи. Уильям снова перешел на турецкий, что-то оживленно рассказывая Фархи. Канонада гудела в ушах. Хорошая работа, подумалось Антуану. Орудия били и били с равными промежутками — для этого каждому расчету нужно выложиться по полной. Даже без тяжелых осадных пушек, захваченных Уильямом, Наполеоне все еще сможет взять крепость. Словно прочитав его мысли, стоявший рядом Леви горестно вздохнул. — Полковник Фелиппо составил план действий. — перейдя на английский, Уильям избавил их с Леви от вынужденного бездействия. — Фархи-эфенди предоставит нам рабочих, пока Олфилд разбирается с французскими пушками — он разместит их на стенах. Зажав подмышкой тубус с чертежами и планами, Антуан развернул на подоконнике карту города. — Вот здесь к стене с внутренней стороны примыкает система сводов, поддерживающих насыпь крепостного вала. Тут и можно сделать вторую линию укреплений, соединив соседние дома с валом и друг с другом. Если неприятелю удастся разрушить крепостную стену, вторая линия его остановит. Он специально старался говорить медленее, чтобы Леви удобнее было переводить, но тот замолчал и жадно уставился на карту. Только осторожно коснувшись его руки, Антуан смог вернуть его к реальности. — Кроме того, город не в осаде. Мы легко можем получить подкрепления с Родоса, — добавил Уильям, — Я отправил суда для захвата Хайфы. Там стоит небольшой французский гарнизон, мы отрежем их от моря. Хаим Фархи задумчиво смотрел то на Уильяма, то на Антуана. Пока Леви объяснял ему, что нужно делать, на его лицо медленно возвращалась краска. — Фелиппо отправится с вами, а мне нужно вернуться на «Тигр». Мы будем вести обстрел французских позиций с моря, — произнес Уильям, после того, как Антуан закончил с подробностями. — Уильям, постойте! — вырвалось у Антуана. — Нужно поговорить. Медленно обернувшись, Уильям бросил на него настороженный взгляд. — Вы уверены, что это сейчас уместно, Фелиппо? — Да. Это важно. И мне хотелось бы поговорить наедине. Как только они остались одни, Уильям спросил: — Что-то произошло? — Это про меня и Бонапарта… Прямой нечитаемый взгляд. Прямая спина. Залп. Перезарядка. Залп. Пауза затягивалась. — Я хочу встретиться с ним. Снова молчание. Его глаза потемнели. Если приглядеться, не так уж они с Наполеоне и похожи. В Уильяме нет ни капельки его обманчивой мягкости. — Зачем? Не мигая, он смотрел Антуану в глаза. — Он хочет этого. Решил, я у него на крючке, и думает, как это можно использовать. — И? — В эту игру играют вдвоем. Я знаю его. Он подпустит меня достаточно близко, если я дам понять, что верю ему. Уильяма он тоже неплохо знал. По тому как изменилось выражение его глаз, как расслабился в легкой почти нечитаемой улыбке рот, Антуан понял, что идея ему скорее нравится. — Но это может быть опасно… — Скажу, что мы хотим начать переговоры. Парламентера не тронут. — Пожалуй, вы правы. Слабости врага можно и нужно использовать… Он чувствовал, как Уильямом овладевает одна идея за другой. Адмирал Нельсон был совершенно прав, назвав его авантюристом, Уильям такой и есть — он азартен и не упустит шанс обернуть себе на пользу любые, даже не самые благоприятные обстоятельства. Он не упустит шанс. — Бонапарт — мой враг… наш враг, это правда. Но вам нужно знать, что я иду туда и потому, что хочу поставить точку в том, старом деле между нами. И… Уильям, я… не хочу ему зла. Пусть снимает осаду и возвращается в Каир. А потом… Антуан шагнул к нему и коснулся ладонью отворота мундира в районе сердца. Залп. Перезарядка. Вдох-выдох. Залп. Сердце било в грудную клетку в одном ритме с пушками. — … Мы выбьем его из Египта, как ты и спланировал. И всё закончится. Не забывай, коммодор, что у меня на тебя планы: состариться вместе в маленьком коттедже где-нибудь в Хартфордшире. — Нет. Тонкие губы застыли в равнодушной улыбке. — То есть как нет? — переспросил Антуан, чувствуя, как холодеют ладони. Залп. Вдох. Залп. — К черту Хартфордшир. Согласен только на дом в Париже. Авантюрист. Прохиндей. Сукин сын. Любых слов было мало. Мало толкнуть его к стене. Мало запустить пальцы в волосы. Рваного на выдохе злого поцелуя мало. После поцелуя Уильям пьяно улыбнулся, и, задыхаясь, произнес: — Пришлю с адъютантом пакет для твоего Бонапарта. Передашь ему. Скажи, там условия капитуляции. Он поверит. И, поправив на Антуане сбившийся галстук, добавил: — Смотри, будь в следующий раз осторожнее, не то нас побьют камнями. *** Он не сразу осознал, что обстрел прекратился. Сердце билось все так же гулко, слух вернулся не сразу. Задрав голову, Антуан замер, вглядываясь в быстро темнеющее небо. Какое блаженство может подарить простая тишина, кто бы мог подумать. У Бонапарта или закончились снаряды, что маловероятно, или он решил сменить расчеты или даже отвести их, освободив место для штурма. Пока Антуан в сопровождении Фархи и Леви осматривал стену и основания будущих укреплений, Олфилд со своими людьми пытался установить на стенах пушки. Под обстрелом это выходило скверно. С десяток турецких солдат убило осколками. Антуан скосил глаза на длинный кусок дерюги, из-под которого торчал ряд смуглых босых ног. Англичане пока все были целы. Это ненадолго, в который раз за день, повторил он сам себе. Самое время идти. За ночь ребята Олдфилда управятся, и наутро Бонапарта ждет сюрприз. Веревочная лестница со стуком размоталась по стене. — Вы ведь вернетесь? — вырвалось у Леви. Антуан в недоумении приподнял брови. — Раньше рассвета точно не вернусь. В прошлый раз, генерал Бонапарт был настроен поболтать. — Без вас… Никто не справится, мистер Фелиппо. Прикусив губу, Леви отвел глаза. Руки его чуть подрагивали от волнения. — Скажи, а как Ахмед казнит своих жен, которых уличил в измене? Леви недоуменно моргнул: вопрос застал его врасплох, но он мгновенно взял себя в руки и ровно ответил: — Приказывает зашить в мешок и бросить с башни в море. Антуан коротко кивнул и перекинул ногу через стену. Спустившись вниз, он глубоко вздохнул. Густо пахло порохом и сырой землей. Развороченная снарядами, она приятно пружинила под каблуками. Письмо Уильяма оттягивало карман и упруго било по бедру. Пороховой дым оседал на коже жирной пленкой. Еще пара дней и тут уже будет не продохнуть от запаха трупов. Впереди громко щелкнул затвор ружья, и Антуан взмахнул белым флажком. — Я от коммодора Сидни Смита! — крикнул он, — Хотим обсудить условия сдачи! Он понял, что улыбается. Как-то по особенному легко шагалось вперед. В крови бурлило возбуждение. Давно ему не было так весело. Синяки засуетились и шарахнулись в стороны, когда он спрыгнул к ним в окоп. В последний раз он имел с ними дело еще в Бретани в девяносто шестом: сборище человеческих отбросов, нелюди и дегенераты большей частью. Не без удивления Антуан разглядывал подбежавшего к нему офицера — пухлого молодого человека в очках. — Полковник Фелиппо с поручением от коммодора Смита к генералу Бонапарту! — щелкнув каблуками, он радостно оскалился мальчишке в лицо. Кто-то из солдат за его спиной присвистнул протянул недоверчиво: — Что-то быстро они сдрейфили… — В-вы желаете передать послание л-лично? — от волнения лейтенантик начал заикаться. — А как же иначе, молодой человек! Вот эти молодцы насиловали женщин и резали детей в Яффе? Он оглянулся, не находя вокруг спившихся перекошенных рож, которые ожидал увидеть. Лейтенант недовольно блеснул стеклами очков. — Лейтенант Бошан, к вашим услугам. Только я… не могу оставить пост. — Что же делать? — с издевательской улыбкой поинтересовался у него Антуан, — Генерал Бонапарт ждет свое письмо. Солдаты за спиной у Бошана вдруг заволновались и дали дорогу еще одному офицеру. — Что тут стряслось, ребятки? — весело спросил он, выбираясь вперед. Бригадный генерал, понял Антуан, рассмотрев вышитый воротник. И гасконец, судя по акценту. — Твою ж мать! Вы только гляньте, кого к нам черти принесли! Такие манеры были уже ближе к ожидаемому. — Белопузый! Какими судьбами?! — Полковник Фелиппо с письмом к Бонапарту. А у тебя, синячок, звания имеются? Он не сдержался. От гасконца несло застарелой ненавистью. И что-то внутри Антуана с наслаждением отозвалось на ее зов. — Для тебя генерал Ланн. Чего тебе надо? — Письмо. Мне надо передать Бонапарту. Важное. Письмо. — как слабоумному повторил Антуан. — Отдай мне, я передам. — Ну не будьте ребенком, любезнейший генерал Ланн, — глумливо усмехнулся Антуан, — Такие дела так не делают. У меня приказ — вручить лично в руки. Прищурившись, Ланн окинул его подозрительным взглядом. — Покажи-ка мне его. Антуан отступил на шаг и достал конверт из кармана. — Какой толстый! Твой англичанин ему что целую поэму накатал? Конверт и правда был слишком пухлым для обычного письма. Антуан тоже терялся в догадках относительно его содержания. — Мы теряем время. Пока ваш командующий не откроет письмо, мы не узнаем, что внутри. Ланн недовольно засопел. Было видно, что его терзают сомнения. — Вот дерьмо! Ладно, иди за мной. — процедил он, — Но если выкинешь что-нибудь, пристрелю. Идти пришлось довольно долго. Антуан поначалу старался разглядеть внимательнее французские позиции, но быстро сдался — слишком темно. Волей-неволей пришлось любоваться на спину шагавшего впереди Ланна, толстая черная коса мерно раскачивалась у того между лопаток. — Эй, синий, — окликнул он его, — Ты давно Бонапарта знаешь? — Прилично. С итальянского похода. А ты, выходит, с ним вместе пирожные кушал в этой вашей военной школе? — Это он рассказал? Ну про пирожные? — Неплохо вам там жилось. Антуан немного помолчал, раздумывая. — А вам очень плохо жилось? Откуда ты там родом? — Из Лектура… Да уж, пирожных на завтрак не подавали. — И вы решили перерезать тех, кому подавали? Ланн остановился и, вздернув подбородок, уставился на Антуана. Смуглый и щуплый, похожий на задиристого воробья. Черные глаза прожигали насквозь. Колкость явно вертелась у него на него языке. — Ага. Ясно. — пробормотал он себе под нос, а после спросил: — Ты вроде ради Бонапарта сюда приперся, а не ради меня? К чему столько тупых вопросов? — Просто интересно… — Антуан чувствовал, что вот-вот сорвется. Было в этом Ланне что-то такое, что заставляло его злиться. — … Как такие как ты становятся генералами? Бонапарт вот расстреливал безоружных из пушек, а ты? Водил адские колонны по Бретани? Угадал? Бросив через плечо презрительный смешок, Ланн зашагал дальше. — Нихера ты не угадал, придурок, — разочарованно выдохнул он. Манившая Антуана, ненависть угасла так же быстро, как и загорелась. Он попытался еще пару раз поддеть Ланна, но тот всю дорогу до штабного шатра молчал или отвечал односложно. И это было даже обидно. — Богарне, доложите генералу: из крепости прибыл гонец с пакетом от Сидни Смита. Требует личной встречи. Еще один нежный мальчик удивленно распахнул на него оленьи глаза. Откуда же вас тут столько, дети? Есть ли ему хотя бы восемнадцать? Отца гильотинировали в девяносто третьем, и мать бросила им в пасть сына. Богарне приподнял полог шатра: — Полковник, прошу. Вдох. Удар сердца. Выдох. Антуан шагнул внутрь. Наполеоне не двигался. Делал вид, что внимательно изучает лежавшую на столе карту. Кончики худых пальцев едва касались бумаги. Коричневые тени и оранжевые отблески вылепили на его остром лице нежную улыбку. Но когда он поднял голову, в глазах плескалось такое сытое злорадное торжество, что Антуан сразу понял, что все сделал правильно.